Тусклый свет, исходящий от нескольких свечей в разных местах маленькой комнаты, угнетал.
Выйдя на улицу, он свободно вздохнул. Непонятность – больше ничего.
Семён с большим удовольствием опустил спинку пассажирского сиденья и развалился на ней. Он крайне не желал задумываться над тем, что было.
Маша, задержавшись в доме, подошла к нему через несколько минут. Он протянул две красных купюры. Посмотрел на неё, спрашивая глазами: «Хватит?».
– Сёмочка, на здоровье никаких денег не жалко. Вот увидишь. Всё будет хорошо.
Она продолжала стоять, как бы вымаливая на его здоровье ну хоть ещё немножечко. Он добавил ещё одну купюру. Она одобрительно кивнула.
Возвратившись к целительнице, она отдала ей одну купюру. Жёстко сказала:
– Хватит. Посмотрим, вернётся или нет.
Та спрятала купюру. Маша, отвернувшись, тоже спрятал оставшиеся деньги.
Сойдя с крыльца, она ласково улыбнулась Семёну. Замедлив шаг возле машины, игриво помахала ручками. С чувством выполненного долга села в машину. Семён рассматривал большой флакон с целительным снадобьем.
Тронулись молча. Он открыл флакон и понюхал. Как ужаленный, отстранился от флакона.
– Это же на спирту.
– Ну и что? – бесшабашно удивилась она.
– Мне сейчас спирт очень противопоказан. Категорически.
Маша, не глядя на него, сказала:
– Глоток. Один глоточек вечером, ничего страшного. У неё медицинское образование. Она не хуже твоих врачей разбирается. Поздно ты к ней пришёл. А уж с немцами сравнивать, так она по своим знаниям за пояс их заткнёт. Они теоретики, она практикующий, можно сказать, врач. И практик большой. Она обычно рекомендует три раза в день, а тут почувствовала, что тебе на спирту нельзя, потому только один.
Когда выезжали из деревни, Семён обратил внимание на вывеску с названием населённого пункта.
– Деревня Отъездное. Не здесь ли тётка Меланья обитала? Тоже лекарь в пятом поколенье. Знакомое название вроде. Уже слышал его.
– Это она же, – Маша обрадовалась этому. – Раньше, когда только от некоторых болезней излечивала, она тёткой Мелашей звалась. Сейчас расширила практику, съездила на учёбу. Видел фотографию на фоне монастыря в Тибете? Она и там была. За эти снимки её в полицию забирали, она штраф большой заплатила. Ну и оставили ей снимок. Это весомое доказательство. Позже она имя Антонина приняла.
Священнослужители, когда в монахи постригаются, имя новое обретают. Так и она. Всё по вере, как полагается.
– Ну да! Что-то есть в ней.
– Она сказала: хочешь излечить его – привози сюда вместо больницы. Лучше каждый день.
– Можно попробовать – согласился Семён с обрадовавшейся после этих слов подругой, – калек около её дома уйма. Действительно стекаются к ней.
Утомлённый Семён уснул.
На второй день всё происходило по тому же плану, только прозорливая бабка Антонина не стала тратить время на разглагольствования, считая, что Семён её стараниями, словно оказался в котомке и никуда от неё уже не денется.
«Видно, человек здравомыслящий, продвинутый, знает, откуда в современном мире здоровье черпают. Никогда не надо со счетов сбрасывать прошлые достижения».
Иногда ей в голову приходило на законодательном уровне укрепить позиции лекарей-самоучек, в частности, она думала только о себе. Она помышляла в будущем выдвинуть свою кандидатуру на выборах. А там, присмотревшись, и закон необходимый устроить. Но это планы, мечты.
Единственное, что сдерживало: если официально утвердить закон, может ли она рассчитывать, что её место не займёт какая-нибудь более матёрая, прости господи, пронырливая (да что же такое в голову лезет?). Удачливая. Нет же. Прозорливая. Вот точно. Как же по вкусу пришлось ей это слово. Она взяла его за исходное. А от него придумала и прозорливость, небом ниспосланную, и что ведает она всё прозором своим.
Маша снова, как и вчера, взяла у Семёна деньги, зашла в дом и отдала положенное Антонине. Улыбнулась и хитро подмигнула глазом.
Тем временем Семён в машине развернул газетный кулёк с горстью пересушенного чёрного перца-горошка. Разглядев, что это такое, понюхал. Ничего, кроме отвращения, не испытал. Бросил кулёк небрежно на панель перед лобовым стеклом. Некая сила торкнула по мембране души, и пошла вибрация, эхом отозвалась в разуме. Он спохватился. Непонятная тревога заставила его переложить этот кулёк в карман.
«Странно, чего я испугался?».
Когда Маша вернулась, он спросил:
– А почему я сам не могу деньги ей отдавать?
– Ты что! Символично, что целительницы, чей дар от Бога, денег не берут. Им это претит. Ей в особенности. Но уж так заведено, ей же надо на что-то жить, развивать свои способности. Потому обращение людей благодатью считается. Просящему – дай, на обратившегося – воззри. А люди, кому не безразлично, заботу о ней выказывают. Получается, я забочусь о ней за то, что она помогает тебе. Воздаю ей сторицей. Если человек хороший поступок совершает, материальное вознаграждение – лучший стимул и побуждение его на последующие добрые шаги.
