Андрей рассматривал друга внимательно, детально, запоминая всё до мелочей, все трещинки скомканной простыни, где их больше, где их меньше. Он откуда-то знал, что больным доставляет порой слишком большое неудобство сморщенное постельное бельё. Видимо, их тело гораздо восприимчивее и болезненнее ощущает всякие неровности и отклонения. На расстоянии казалось, что друг и кровать не были взаимосвязаны. Два отдельных друг от друга предмета. Никакой общности, никакой духовной или материальной нити. Чужеродность – вот что бросалось в глаза.
Маленькая головка, плечики, скорее одно, которое сверху. Нижнее сливалось со спиной. Худенькая ножка лежала внахлёст и была согнута так, словно она собой прикрывала другую, которой не было. Съехавшие набок трусы. Пустота на бёдрах и ягодицах. На месте ягодиц, ставших плоскими, как на лице школьника фингал, выделялось тёмное пятно величиной с кулак, по цвету напоминавшее варёное мясо. По центру пятна зиял свищ: отверстие, крупное, с яйцо, тёмное и отвратительное. Да! После такого о каком сексе задумаешься?
«Так вот как оно выглядит, – Андрей испугался своих мыслей. – В такую минуту и думать об этом».
Трусы и майка обычного размера выглядели, как огромный парашют. Казалось, они были сняты с другого человека. «Самые маленькие надели, и всё равно, как будто под ними нет человека. Ребёнок и тот видится полноценным существом. А он нет! В нём нет, уже не осталось ничего. Жизнь ушла. Осталась плоть. Интересно, о чём он думает? И думает ли вообще?»
В комнату Андрей заходил неуверенно. «Хорошо, – мелькнуло у него, – что снял обувь». Он не хотел нарушать тишину и ступал по полу осторожно и первый раз в их отношениях с необычным молчанием.
Семён лежал и громко, учащённо дышал. Воздух проникал в рот и выходил обратно. Не глубже. Под майкой в плечах подрагивало, словно в них работал маленький безостановочный поршень. Мать Семёна, сидевшая напротив него и пристально смотревшая ему в лицо, тронула его за плечо. Молча подняла глаза, показала, что пришёл посетитель. Семён как лежал, так и неестественно повернул голову на длинной, как у гуся, шее. Кожа натянулась на позвонках, выступающих острыми уголками.
Он смотрел, пытаясь понять кто это. Так показалось в первый миг. Андрей посчитал, что он заранее предчувствовал его визит. И сейчас просто думал, как надо себя вести с гостем в данной, такой непривычной ситуации. Семён улыбнулся страшной, вызывающей ужас улыбкой на худом, измождённом лице. Картина из документального кино с узниками концентрационного лагеря. Вместо изогнутых губ, имеющих такое множество оттенков радости и комфортного состояния, как привыкли все, – нелепый оскал.
Андрей встал. Семён поднял руку, утончённую и похожую очертаниями на большую ложку для супа. Он продолжал улыбаться. Махнул несколько раз развёрнутой ладонью, приветствуя Андрея. Под тяжестью совершённого движения он опрокинулся и повалился снова в то же положение, в котором был.
Андрей подошёл ближе. Встал у ног. Он заметил, как Семён косил глазами со странным извиняющимся выражением. Это всё, что он мог в эту минуту. Потом глаза Семёна блеснули, словно его осенило. Распростёртая на одеяле кисть, скорее даже только пальцы зашевелились в попытке сжаться и разжаться. Это всё, что мог его друг Семён Светлов.
Подошла Маша и поправила трусы. Она тоже обратила внимание на неприглядное зрелище.
Постояв недолго, Андрей вышел из комнаты. На кухне закурил. Жадно затянулся. Повторил крепкие затяжки, как бы приводя восприятие в устойчивую ровность.
Маша села рядом. Она смотрела на Андрея, дожидаясь, когда он что-нибудь скажет.
– Нелепо. Я сейчас понимаю: всё моё сознание заполонили мысли, насколько я здоров и крепок. Я жил, живу и продолжаю жить. Я есть то, что я есть. А он – нет.
– Он тебя узнал, – сбивчиво вмешалась она, – обрадовался. Сколько сил потратил на тебя. Он мать не признаёт. Никого не видит. Он жил в эту минуту. Он понял, что ты есть ты. Как ниточка последняя, ниточка жизни.
Андрей ничего не говорил, лишь смотрел в одну точку. Даже когда он переводил взгляд, казалось, что не он перевёл глаза, а напротив точка сместилась.
– Не могу. Поеду. Одному побыть надо. Пока.
Маша вслед за ним пошла его провожать, но язык Андрея отяжелел, и он не проронил ни слова.
Выйдя из подъезда в темноту, он набрал воздуха полной грудью. Подойдя к машине, остановился. Постоял. Увиденная картина стояла перед глазами.
Завёл двигатель, с места не трогался и продолжал раздумывать не понимая о чём.
Открыл форточку, после этого тронулся. Галька захрустела и добавила к мыслям свои штрихи, наполнив дополнительным смыслом увиденное.
Он поехал не сокращая путь, а, наоборот, по центральным проспектам, хорошо освещённым и не так томившим удручённое состояние. Когда Андрей выехал за город, в темноту, как в тоннель, его внутренний мир сжался в комок. Мысли перестали развиваться, а в голове, как плёнка в кино, прокручивались и прокручивались одни и те же кадры.
Раздался звонок. «Маша, кто же ещё?»
Посмотрел: она. «Маша Светлова».
– Слушаю, Маш.
– Семёна не стало.
