– А ты не умоляешь. Я думала, это будет приятнее всего. Татьяна – и умоляет.
– Почему ты его убила?
– Но прислушайся: вот и они.
Снова бормотание. Это не пауки. Ветер принес обрывок разговора – на языке, полном сложных скрипов и потрескиваний. Странный, мерзкий запах. Я начала соглашаться – это действует плод правды? Я задумалась. Если она решит, что орлы близко, она их позовет.
– Это пауки. Пауки, они охотятся на рыбу, учат молодь охотиться.
Я все еще могу лгать!
– Я видела их костер.
Я набрала побольше воздуха и снова солгала, с трудом выдавливая слово за словом:
– Это было северное сияние. Ты видела его отблеск в луже.
Ее шаги прошуршали по каменному полу укрытия. Скрипнула петля на ставне. Дальше по тропе что-то разговаривало. Разве орлы умеют говорить? Они барабанят перед нападением, но стука я не слышала. Мне показалось, что я чую дым.
Джерси снова подала голос.
– Значит, тебя ничто не убьет. Мне придется самой тебя убить.
– За что меня убивать?
Этот вопрос дался легко, поскольку отражал мои истинные мысли.
– На Мире никто никому больно не делает. Ты за этим следишь. Это приятно, да? Ты заставляешь других хорошо себя вести. Я могу хорошо себя вести. А вот представь, что заставляешь мучиться. Заставляешь умереть. Я и это могу. – Ее тон изменился, стал не таким игривым. – Я делаю им больно. Я их удивляю.
– Я удивлена. Ты никогда такой не была.
– Я никогда такой не была.
Она помолчала, вздохнула – и снова замолчала.
«Не молчи», – хотелось мне сказать.
– Когда ты изменилась?
– Не знаю.
Снова молчание.
Что с ней не так? От плодов правды все остальные становились разговорчивыми. Она их вообще-то съела?
– Как ты изменилась?
Вопрос был простой, честный. Я ждала, пока она ответит, – ждала, хоть меня и переполняло нетерпение плодов разума. Я уже собиралась повторить вопрос, когда она проныла:
– Я хотела, чтобы это прекратилось. Хотела больше не думать.
Плоды правды не помогали другим выражаться связно. Похоже, ей тоже.
– Не думать о чем?
Она прошептала ответ так тихо, что мне пришлось переспросить.
– Как причинить боль.
– Зачем?
– Зачем? Зачем делать больно моим детям? Я люблю своих детей. – Наконец-то она стала мрачной. – Я хочу делать им больно. Постоянно думаю, как бы сделать им больно. Я это вижу. Хватаю метлу и бью Брэма, до крови, ломая кости, выбивая зубы, уродуя лицо… Ох, я это слышу, вижу, обоняю. Всегда, всегда, всегда. Во время купания хочу их утопить. Когда муж меня целует, я думаю, что могу его укусить, вырвать кусок шеи. Я думаю об этом, чувствую это, ощущаю вкус этого. Больше ни о чем не думаю. И вижу это во мне. Я хочу это прекратить, прекратить.
Я не могу вспомнить, чтобы она хоть раз даже посмотрела на своих мальчиков сердито. Но ведь она же говорит правду?
– Чтобы это прекратить? – повторила я за ней.
– Я все время чувствую себя не так. Какой бы я доброй ни была, как бы ни обращалась с мальчиками, насколько хорошо, какой бы ни была ласковой с мужем, я не прекращаю думать о том, как бы сделать им больно. Я держу дом в порядке, я работаю, но это не помогает. Я чувствую, как мои пальцы сжимают нож и каково было бы вонзить лезвие ему в грудь. Кровь, много крови. Я это вижу, и я это чувствую, и меня это тревожит, постоянно, постоянно, когда я просыпаюсь, когда пишу Стивленду, когда сплю, иногда мне это снится, и это все математическое уравнение: сколько раз я смогу ударить Брэма, пока он не умрет. Максимальное число.
– Но ты своим детям вреда не причиняла, – мягко сказала я.
– Да. Но и прекратить не получилось. Я старалась. Старалась. Ничего не помогало. Я убивала котов. Я убила папу и других. Не помогло.
Я постаралась, чтобы в моем голосе не было ни тени осуждения.
– Ты думала, что если их убить, то тебе станет лучше.
– Если сделаю это с кем-то другим, то не сделаю с детьми.
– Ты убила отца.
– Я не планировала. Я искала синептичий риф, хотела его поджечь – и нашла его у конскохвостого дерева. Он упал и сломал ногу. Знаю, ты думаешь, что я его ненавижу. Он был гадкий, когда я была маленькая, и я думала, что его ненавижу. Я думала… думала, что хочу делать больно моим детям из-за него, – вот что я думала, когда увидела его лежащим на земле. Я его обманула. Сказала, что хочу устроить его поудобнее, а потом привести помощь, но я этого не сделала. Я наваливала на него камни, один за другим, один за другим, пока он не перестал дышать. Он умолял и страдал, и все было именно так, как я себе представляла. И я решила, что дело сделано. Мне больше не надо думать о том, что я сделаю такое со своими детьми. Я свободна.
Из-за оказавшихся у меня в организме плода правды и плода разума мне хотелось ее прервать и сказать, что ей надо было к психотерапевту. В клинике есть хороший психотерапевт, Ветер. Я справилась с этим порывом и стала ждать продолжения.
– Я слушаю. – Я заставила себя говорить понимающе. – Ты освободилась.
