Я воспользовалась возможностью уйти и отправилась в мастерскую Бартоломью, чтобы попросить его, учившего юриспруденцию, просветить Стивленда. Я объяснила, что бамбук способен слышать и понимать английский язык, особенно если Бартоломью будет говорить медленно. Он чуть не уронил дверцу шкафа, которую как раз прилаживал. Я ушла, ответив только на малую часть его вопросов. Теперь это его проблема.
В клинике мне сказали, что у Джерси перелом нескольких позвонков и что поврежденные и отекшие нервные ткани вызвали паралич и не поддающуюся контролю боль. Ей дали какие-то болеутоляющие, из-за которых она практически ни на что не реагирует. Я попросила, чтобы ей постарались помочь.
Я проведала ее семью, тихо постучав в дверь. Ее муж впустил меня в безупречно чистый домик.
– С ней все будет хорошо? – спросил Брэм.
– Вряд ли.
Он закрыл глаза и содрогнулся. Мальчишки гневно посмотрели на меня, принесшую дурные вести.
– Но мы с ней поговорили, пока были в лесу, – добавила я, – и она просила вам передать, что любит вас, всех вас, больше всего на свете, вы для нее важнее всего. Я не представляю себе, как убедить вас, что это именно так, – но это истинная правда. Что бы ни случилось, я надеюсь, что вы всегда будете так думать.
Мальчики заплакали. Я ушла.
Я устала. Я не ела плодов, и отсутствие стимуляторов стало очень заметным. В оранжерее Бартоломью почти закончил говорить со Стивлендом.
– Солидарность с духом означает… ну… статья вторая, принципы и цели, – медленно говорил Бартоломью, когда я вошла. – Я могу еще раз перечитать.
«Как демонстрируется солидарность? – написал Стивленд на своем широком светлом стволе. – Приветствую, Татьяна».
Бартоломью повернулся ко мне с улыбкой.
– Привет, Тат. На самом деле у нас нет прецедентов демонстрации солидарности. Взаимное доверие и поддержка понятны: ты, бесспорно, нас поддерживал, а в вопросе взаимного доверия – почему ты скрывал свою способность слушать и понимать английский? Нет, не отвечай – просто задумайся об этом. Но слушай внимательно. В конституции говорится: «Все разумные существа, выразившие свою солидарность с духом нашего Содружества и готовность разделять его цели, могут объявить себя гражданами». Я бы сказал (хотя это только мое взвешенное мнение), что тебе надо просто объяснить, почему ты солидарен с нашими целями и готов их разделить, – написать эссе, наверное, где последней строкой будет «и, следовательно, я объявляю себя гражданином Мирного Содружества». Гм-м… Наверное, нам нужна более строгая процедура – не в твоем случае, Стивленд, потому что я не предвижу возражений, но в некой будущей ситуации это может создать трудности. Конституция была написана идеалистами и имеет свои недостатки, например предоставление права голоса детям. Как ты думаешь, Тат? Что еще надо сделать нашему другу?
– Думаю, это правильно, – сказала я, на самом деле отнюдь не уверенная в этом, и добавила подчеркнуто: – Стивленд будет равноправным гражданином.
«Равноправным, – написал Стивленд. – Не как фиппокот».
– Конечно, равноправным. – Бартоломью погладил свою зеленую бороду, заплетенную в косы. – Оговорена разумность существа. Фиппы не то чтобы совсем неразумны, конечно, но самосознания у них не наблюдается. По крайней мере, лично у меня никогда не получалось разговора с фиппокотом. Наверное, рабочее определение разумности в том, что ты сам заявляешь о ее наличии.
«Я стану полноправным и равноправным гражданином?»
– Конечно. Как и все остальные. Думаю, тебе стоит подумать о дополнительном средстве общения, возможно, в Доме Собраний – для исполнения гражданских обязанностей.
«С большим усилием я смогу вырастить еще один такой ствол к завтрашнему дню. Вы должны открыть участок пола».
Они обсудили подробности, и Бартоломью ушел взламывать мозаичный пол. Я села.
«Джерси больна, – сообщил Стивленд. – Медики дали мне на анализ образец ее крови. У нее остались активные антитела против паразита, который вызвал этой весной скарлатину. Ее организм с чем-то борется. Полагаю, паразиты присутствуют внутри ее мозговой оболочки».
– Она сказала мне, что не способна управлять своими мыслями.
«Как инфекция корней. Мне приходилось уничтожать корни. Это страшно».
Интересно: он все еще хочет, чтобы ее казнили? Я не успела спросить.
«Я хочу, чтобы ты сложила с себя обязанности модератора. Когда я стану гражданином, то сам приму эту должность».
От гражданина сразу же в вожди. Равенство его не устраивает. Он хочет власти – возможно, чтобы мы не смогли бросить его, как это сделали стекловары? Или чтобы мы не смогли установить с ними контакт? Он начал рассказывать мне, что заинтересован в нашем мире и процветании даже больше, чем мы сами, и, кроме того, он более разумен. При этом он цитировал фразы из Конституции (уже успел выучить!) и объяснял, что наши цели – такие как справедливость – будут даже более качественно преследоваться, поскольку он выше межличностных отношений и лицемерия, которые…»
