Это была сладкая мысль, уместная в момент отхода ко сну. Некоторое время Нину со стороны с удовольствием наблюдал за оскалившими пасти львами, пока предсонная сладостная истома не омрачилась глупым, на первый взгляд вопросом — почему каменных духов — хранителей всегда и везде выставляют парами? Например, львы перед ступенями, ведущими в его апартаменты, быки — шеду перед входом в арсенал или крылатые быки возле царского трона? Вспомнилась знаменитая Дорога процессий в Вавилоне, на стенах которой были изображены вавилонские драконы и ревущие львы. Там каждый дракон по одной стороне крепостной стены обязательно был сопряжен со львом на другой? Они шествуют вечно и всегда по двое. Диковатые и безумные хетты тоже выставляли в охрану пару чудовищ? Даже развратные сирийцы предпочитают оберегаться от демонов с помощью двух стражей? Почему среди них нет места третьему, пятому божественному духу — хранителю?
Нину неожиданно зевнул. Успокоил себя тем, что посетившее его недоумение иначе как досужим не назовешь, однако отделаться от родившегося в сердце привкуса тревоги сумел только перебив неуместный вопрос злорадным торжеством — пусть Шами помучается одна.
Он с нескрываемым злорадством погладил свою густую, завитую, заметно подбитую сединой бороду и напоследок бросил взгляд на парадный двор цитадели.
Дождь прекратился, и отсветы факелов, до того расплывавшиеся в лужах, очертились ясно, трепетно, разве что не дымили. Стал явственней треск горевшего дерева, со стороны хозяйственного двора послышался скрип подъезжавшей телеги. А может, повозки, но это разночтение уже не досаждало крепко заснувшему туртану.
Разбудили его перед рассветом, приказали немедленно отправляться в Вавилон. На вопрос, к чему такая спешка и нельзя ли перед отъездом увидеться с побратимом, передавший повеление военачальнику незнакомый царский спальник ответил, что великий государь всю ночь занимался государственными делами и заснул только под утро. Раб добавил, что теперь во всем дворце не сыскать смельчака, который отважится разбудить владыку. Он и Нинурте этого не советует, так как еще до наступления дня такой храбрец, невзирая на чины и заслуги, может оказаться на колу.
— Стоит ли проверять на себе, храбрейший? — спросил спальник. — Приказ был отдан в середине ночи. Великий царь не простит промедления.
От подобной наглости еще не совсем пришедший в себя и протиравший глаза туртан лишился дара речи. Между тем молоденький раб с завитыми на макушке волосами, как бы не замечая изумления наместника, снисходительно добавил.
— Если позволишь, храбрейший, еще один совет… Не надо называть властелина вселенной побратимом.
— А — а, ты вот о чем, — откликнулся туртан и направился к спальне жены.
Стражники, явившиеся с царским рабом, преградили путь. Туртан обернулся и удивленно глянул на спальника.
Тот пожал плечами.
— Не велено. Об этом меня предупредили особо. Ты ни с кем не должен видеться. Никто не должен знать, что ты отправился в Вавилон.
— Послушай, как тебя там… что случилось?
— Не знаю, храбрейший из храбрейших. Я сам теряюсь в догадках, а зовут меня Балу.
Нинурта прикинул — Балу, Балу… Это имя ему ничего не говорило. Впрочем, за последние несколько месяцев вокруг Шамши неожиданно появилось множество новых людишек. Среди них были и коренные ассирийцы, знатные и не очень, чужаки — советники, мелкая челядь из пришлых. Никто не мог объяснить, как они оказались во дворце, кто их нанял — уж, конечно, не сам побратим! — но с каждым днем протолкнуться сквозь их ряды на прием к новому правителю, становилось все труднее и труднее. Сначала такие нововведения никак не касались Нинурты и его жены, теперь, по-видимому, пришел их черед.
Нинурта не был новичком в придворных делах и знал цену поведению слуг. Их отличала подобострастная льстивость перед сильными, презрительное пренебрежение к слабым и откровенная наглость в разговоре с теми, кого подвергли опале. С той же ловкостью они пользовались ложью, и чем более вызывающим было вранье, чем простодушнее, глядя в глаза, они выкладывали чушь тому или иному царедворцу, тем хуже были его дела. Этот же пронырливый красавчик, без тени стыда утверждавший, что царь всю ночь занимался государственными делами, с небрежной легкостью переступил всякие границы правдоподобия.
Это был знак хуже некуда.
Вечером в поведении царя не было и намека на скорую и неотвратимую опалу. Шамши от природы не умел хитрить, и если бы кто-то во дворце попытался подбить его удалить слишком возвысившегося наместника Ашшура, это невозможно было бы скрыть. Прежде всего побратим начал бы оправдываться, валить вину на других — продажных слуг, наглых рабов, дерзких подданных. Да мало ли на кого начал бы ссылаться Шамши, но чтобы вот так, спешно, внезапно, с глаз долой — это было невозможно. Ладно, сам Нину был из таких, кто ради дружбы был готов не поверить собственным глазам, но обвести вокруг пальца Шами — как это могло случиться?!
К тому же какими государственными делами мог заниматься Шамши в отсутствии побратима и его супруги?!
