10 апреля, в десять часов утра, Таня получила повестку в суд, и в три часа дня за ней пришли. Мы расцеловались и со слезами попрощались друг с другом. Я опять осталась одна и от скуки затеяла спор с надзирателями. Мне так не хватало сна, что я мечтала о том, чтобы меня перевели к уголовникам: режим политических на них не распространялся, и они могли отдыхать хоть целый день.
11 апреля, в три часа дня, меня повели к Зубову, в кабинете которого также сидели его начальник и Шершенко. Все сидели с натянутыми лицами и молча кого-то ждали. Наконец появился человек высокого роста в мундире полковника МГБ, лысый, в пенсне, с жизнерадостным выражением лица. Зубов приказал мне подняться вместе с другими. Полковник знаком разрешил мне сесть. Он предложил мне папиросу, от которой я отказалась. Затем он подошел и взял меня за плечи:
– Сенторенс, что вы знаете о Молотовске? Какие шпионские сведения вы хотели передать во французское посольство? На какую организацию вы работаете?
– Я ничего не знаю о Молотовске, и единственное начальство, известное мне на сегодняшний день, – это МГБ.
– Назовите причины, по которым вы развелись с Трефиловым.
– Если бы вас спросили, по каким причинам вы обманываете ваших женщин, что бы вы ответили?
Только Зубов сохранял хладнокровие, у остальных же эти слова вызвали неподдельный смех.
– Андре, по каким причинам вы обратились за помощью и защитой во французское посольство? Почему вы не обратились к нам?
– Вы прекрасно знаете, что я ненавижу МГБ. Когда я вижу издалека одно из ваших зданий, то обхожу его за квартал.
– Я вынужден сообщить вам, Сенторенс, что ваши умонастроения становятся все более и более антисоветскими, и по этой причине мы не можем выпустить вас во Францию. Тем не менее это не помешает вам подписать то, что от вас требуется.
– Меня задержали без ордера на арест, что является одновременно злоупотреблением властью и доказательством моей невиновности. В этих обстоятельствах вы не заставите меня подписать лжесвидетельства и подложные документы!
– Может быть, тогда вы подпишите пустые листы бумаги?
– Вот уж это вряд ли – я знаю, на что вы способны. Я француженка и не испытываю к вам больше никакого доверия!
– Неужели мы, русские, такие плохие?
– Я не испытываю никакой враждебности к русским, но я не думаю, что вы, сотрудники МГБ, имеете право отождествлять себя с остальными русскими!
– Сенторенс, вы должны оставить какие-либо иллюзии о возвращении во Францию, я вас уверяю, что вы никогда туда не вернетесь!
– А я гарантирую вам обратное!
Полковник вышел из комнаты, его добродушие как рукой сняло. За ним последовали Шершенко и начальник Зубова. Я осталась наедине с Зубовым и спросила его:
– Кто этот важный тип?
– Твой судья.
– Бог ты мой, какие чины! Неужели мое дело действительно так серьезно? Но я человек, не представляющий никакой опасности…
– Вы помните, что сказал Сталин: такие личности, как вы, способны уничтожить за один день то, что мы строили много лет.
В семь часов вечера я вернулась в свою камеру. Я думала только об одном: спать, спать, спать…
15 апреля, в десять вечера, меня вновь привели к Зубову, он протянул мне пачку бумаг со словами:
– На основании статьи двести шестой сталинской Конституции[141] вы имеете право ознакомиться с вашим делом.
В моем деле было около двадцати страниц. Поскольку я, с одной стороны, обладаю от природы исключительной памятью, а с другой – советское правительство дало мне достаточно времени, чтобы повторять в течение многих лет текст, который я не могла забыть, я запомнила самое главное:
Сенторенс, Клотильда Андре, род. 2 августа 1907 г. в Мон-де-Марсане, Ланды, Франция (
На первой странице были перечислены мои прежние судимости и мой новый приговор:
