Это означало, что по окончании моего тюремного срока я останусь в ссылке до конца своих дней.
Следующая страница содержала единственные показания, которые я подписала, – в них говорилось о моем отказе отвечать на предъявленные мне обвинения. Затем шла целая серия показаний свидетелей, среди которых заслуживают внимание следующие:
– Мария Левандовская, директор артели «Искра», утверждавшая, что никогда не слышала от меня антисоветских высказываний за время нашей совместной работы;
– Ольга Казакова, секретарь комсомольской ячейки «Искры», не подтверждала показаний Марии Курдюмовой, поскольку Сенторенс не соприкасалась с ней во время работы; как секретарь комсомольской организации, она никогда не слышала антисоветских высказываний от обвиняемой;
– Мартынов, начальник областного управления МГБ Молотовска, – он требовал для меня наказания за шпионаж;
– Мария Курдюмова, с которой я разговаривала;
– Нина Мамонова – она сообщила о нашем разговоре 18 февраля 1951 года, в котором я утверждала, что советская власть украла у меня пятьдесят тысяч рублей в 1937 году, что соответствовало действительности;
– Михаил Мамонов – его показания меня удивили, так как я никогда не разговаривала с этим человеком, но, как только я увидела, что почерк не соответствовал подписи Мамонова, я не захотела читать эти лживые обвинения.
Следующие показания также меня озадачили. В них утверждалось, что 22 февраля 1951 года, направляясь в поезде в Москву, я ехала в обществе человека, которому призналась в своей ненависти и презрении к советской власти. Я вспомнила этого пассажира – безногого инвалида, с которым мы обменялись несколькими любезностями. Его показания не были подписаны, они были просто заверены другим документом, в котором утверждалось, что автор показаний болен и не в состоянии их подписать. Это была классическая фальшивка, один из обычных приемов МГБ.
Я не могла отказать себе в удовольствии высказать Зубову, что я об этом думаю, и c издевкой заметила:
– Вероятно, после моего приговора вы получите еще одну звездочку на погоны?
Нисколько не смутившись, он с улыбкой ответил:
– На моих погонах места не хватит, чтобы получать звездочку всякий раз, когда я кого-нибудь приговариваю…
Когда я вышла из кабинета Зубова, у меня впервые возникло ощущение, что я уже больше никогда не увижу своей родины. Я была подавлена и ни на что не реагировала. Похоже, в первый раз я смирилась с неизбежностью своего поражения.
Обложка следственного дела Андре Сенторенс. 1951. Архив УФСБ по Архангельской обл.
Выписка из протокола ОСО с приговором Андре Сенторенс. Из следственного дела Андре Сенторенс. 1951. Архив УФСБ по Архангельской обл.
16 апреля, в десять часов утра, когда я вернулась из душевой, меня отвели в кабинет Зубова, где я увидела Шершенко. Она спросила меня:
– Андре, вы ознакомились со своим делом? Вы согласны с его материалами?
– Нет, и я буду защищаться, когда меня будут судить!
Я только потом вспомнила выражения ее лица, когда она ждала ответа.
– Андре, так вы согласны поставить свою подпись?
– Нет. Гражданка Шершенко, вероятно, мы с вами больше никогда не увидимся, и я хочу вам прямо заявить: я благодарна советским следователям за то, что они понаписали в моем деле.
В тот же день, в час пополудни, надзиратель велел мне навести порядок в камере, собрать вещи и следовать за ним. Я оказалась в кабинете начальника тюрьмы, он велел мне забрать все вещи, которые отобрали у меня при поступлении в тюрьму, после чего меня посадили в воронок. Я оказалась запертой в нише сорок сантиметров шириной. В сидячем положении и взаперти невозможно было даже пошевельнуться. Через несколько секунд я стала задыхаться и вынуждена была прижаться подбородком к замочной скважине. Когда мы приехали в тюрьму для уголовников, я была на грани обморока. Я выходила из воронка, и мои ноги тряслись так, что я едва держалась, чтобы не упасть. Мы перешли через широкий двор, и меня ввели в привычное уже приемное отделение. Услышав мою фамилию, работник тюрьмы сообщил, что мое дело переправлено в МГБ в Москву. Приговоры «политическим» тайно и заочно выносили особые комиссии – «тройки»[143], которые и определяли меру наказания. Таким образом, меня, как и в 1937 году, во второй раз судили без возможности защищаться, и я поняла выражение лица Шершенко, когда высказала свое намерение сражаться с судьями.
Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 16
