В моей бригаде числились два «феномена» из 4-го лагпункта, в котором содержались заключенные с нервными заболеваниями: одну звали Фаина, а другую – Белла по кличке Муфта. Фаине было двадцать лет. Эта голубоглазая брюнетка до ареста работала в Москве шофером и регулярно переписывалась со своим братом-эмигрантом, жившим в Канаде. Фаина жила одна в уютной комнате на улице Горького. Сосед, завидовавший ее жилищным условиям, постоянно провоцировал Фаину на ссоры, и от шума их бесконечных склок другие жильцы устали настолько, что однажды девушку вызвали в суд и обвинили во «враждебных выходках», что в России является серьезным обвинением. По приговору суда Фаина должна была выехать из своей комнаты в течение десяти дней без права обмена. Тогда она написала возмущенное письмо в профсоюзные организации, занимавшиеся подобными вопросами, но те и пальцем не пошевелили. Не зная, куда еще обратиться, чтобы не быть выброшенной на улицу, Фаина написала брату и попросила его помочь ей через советское посольство в Канаде. На ее беду письмо попало в руки МГБ. Фаину арестовали в августе 1949 года и приговорили к десяти годам лагерей.
Фаина развлекала нас своими смелыми шутками. Целыми днями она хаяла Сталина и издевалась над ним. Дело иногда доходило до того, что наблюдавший за нами надзиратель был вынужден отворачиваться, чтобы никто не видел, как он хохочет. По утрам и вечерам Фаина упорно ходила к врачу и жаловалась на боли в животе. Врач отвечал, что его жена тоже страдает от болей в животе, но не поднимает из-за этого шум. Придя в ярость, Фаина поклялась, что не будет работать, пока Сталин не пришлет ей бандаж, на который, по ее мнению, она имела право. При этом она добавляла, что согласится принять только такой бандаж, который подойдет ей по размеру! Однажды утром в сырую и холодную погоду Фаина не захотела просыпаться, и ее силой подняли с койки. Тогда, придя на свой участок, она из чувства протеста тут же соорудила из сосновых веток нечто вроде шалаша и улеглась в нем. Бригадирша отправилась на ее поиски и обнаружила, что та спит.
Белла, блондинка с голубыми глазами, несколько склонная к полноте, работала журналисткой в «Правде» и была членом партии. За ней закрепилась кличка Муфта. В лагере она повсюду ходила с муфтой и почти не вынимала из нее рук. В противоположность Фаине Белла протестовала крайне редко, но всегда поступала по-своему. Явившись на стройку, она тут же забиралась на дерево и сидела наверху, защищенная от ветра и солнца, до тех пор, пока не приносили баланду или не кончался рабочий день. Понятно, что в таких условиях наша бригада имела небольшие шансы выполнить норму.
Первого мая и в другие важные для власти праздничные дни по лагерям разъезжали пропагандисты и произносили красивые речи, призывая заключенных удвоить и утроить производительность, чтобы продемонстрировать чистосердечную готовность трудиться и заработать шанс на возвращение в советское общество. Но нас уже так давно кормили этими обещаниями!
Узнав о том, что в сельхоз № 3 приехала медкомиссия, Белла испарилась как раз в тот момент, когда заключенные отправились на стройку. Ее стали искать и обнаружили на крыше барака, откуда она кричала, что немедленно прибежит, если кто-нибудь поможет ей спуститься. Ее оставили в покое, и, как только все ушли, Белла спустилась на землю, села на лавочку и до трех часов дня ждала прихода комиссии. Когда появилась делегация из важных начальников, Белла обрушила на них гневную тираду, требуя ответить на вопрос: считают ли они нормальным, что заключенные в лагере превращаются в гомосексуалистов? При этом она не стеснялась употреблять слова типа «кобел» и «ковырялка» для обозначения противоестественных пар, где одна партнерша играет роль мужа, а другая жены. Ошеломленные члены комиссии потребовали объяснений у сопровождавшего их Кумина, но тот лишь покрутил пальцем у виска, давая понять, что эта женщина сумасшедшая. Когда я вернулась в лагерь, Белла рассказала о происшедшем, и мы вместе дружно рассмеялись. Белла не была сумасшедшей, совсем нет, но она отменно играла свою роль.
В сельхозе № 3 я встретила бывшую ученицу Мацокина – сорокалетнюю москвичку Нину Фаврилову. Она была художницей, литературным критиком, владела французским, английским, немецким и японским языками. Будучи прекрасным музыкантом, Нина находила выход своему одиночеству в музыке. Ее мать, бывшая балерина, и отец уже давно были сосланы в Омск, и ей приходилось постоянно о них заботиться. Профессиональная деятельность свела Нину с московскими интеллектуалами, в ее доме часто устраивали вечеринки, музицировали, читали стихи и слушали иностранное радио.
Так наступил 1949 год, когда Сталин принялся за «космополитов»[149]. В МГБ обратили внимание на группу людей, регулярно выходивших из Нининой квартиры в позднее время, и, устроив засаду, арестовали всех по обвинению в антисоветской деятельности.
В сельхозе Нина работала библиотекарем и художницей культурно-воспитательной части.
