5) женское отделение 16-го лагпункта должно быть переведено в зону для женщин с венерическими заболеваниями. Выздоровевшие пациенты переводятся обратно в свои лагпункты. Пациенты, проходящие курс лечения от пневмоторакса и активного туберкулеза, переводятся в одно из помещений, прилегающих к зоне для пациентов с венерическими заболеваниями.
Узнав об этих решениях, женщины устроили бунт, объявили голодовку, отказались от лекарств и медицинской помощи, и в течение пяти дней охранники не могли войти в их бараки. Мужчины, со своей стороны, угрожали поджечь лазарет, если заключенных объединят с сифилитиками.
В феврале 1952 года, в тридцативосьмиградусный мороз, солдаты вместе с пожарными на машинах из 5-го лагпункта вломились к нам с двумя сотнями собак и перекрыли все входы и выходы мужских бараков. Эмгэбэшники во главе с опером вошли к женщинам, которые встретили их стоя и совершенно голыми. Но разве это могло помешать им выполнить свою задачу? Несчастным женщинам пришлось голышом пройти двести метров по снегу, чтобы добраться до отведенного для них здания, под град проклятий, которыми осыпали солдат и óпера заключенные из мужских бараков. Наблюдая из окна за этим отвратительным зрелищем, я подумала, что отдала бы десять лет жизни за то, чтобы те, кто восхищается жизнью в СССР, не зная ее, приехали бы сюда на несколько дней туристами или по приглашению советского руководства и стали свидетелями этой сцены.
10 февраля, к всеобщему огорчению, от нас ушла Валентина, старшая медсестра. Ночная сестра тоже собрала вещи, чтобы отправиться в 3-й сельхоз, где нам, вероятно, скоро предстояло встретиться. Главврач предупредила, что я должна быть готова к переезду, как только прибудет моя замена. Я провела вместе с ночной медсестрой Лизой Лазаренко ее последние часы в 16-м лагпункте. Когда в 1949 году в Киеве ее приговорили к пяти годам лагерей, она была еще шестнадцатилетней школьницей. Она провинилась в том, что не донесла на своих товарищей, членов подпольной организации «Свободная Украина». Молодые девушки, входившие в эту организацию, вышивали ковры, которые украшали стены ведомств в столицах союзных республик или советских дипломатических представительств за границей. Однако только посвященные знали, что рисунок и цвет этих ковров скрывает в себе зашифрованное послание. Об этом я в свое время узнала в кировской тюрьме от одной восемнадцатилетней заключенной, являвшейся членом «Свободной Украины». Бедная девушка рассказала мне, как следователь, выбивая из нее признания в том, что она помогала партизанам продуктами, сажал ее, полуголую, на целые ночи в ледяной карцер, откуда возвращал лишь для того, чтобы посадить на стул с электроподогревом. Ее упрямство стоило ей двадцати пяти лет тюрьмы.
Вятлаг, вне всякого сомнения, самый ужасный лагерь из всех, где мне пришлось бывать. За время, проведенное в лагерях, мне доводилось встречать безнравственных и морально разложившихся людей, но и им далеко до заключенных чудовищ Вятлага. Не проходило и дня, чтобы в морг не поступало два-три трупа заключенных, обезглавленных солагерниками, охранниками или представителями лагерной администрации. Каждое утро, надевая белый халат, я крестилась, не зная, останусь ли в живых к вечеру. Мне угрожали смертью за отказ делать укол морфия уже наполовину парализованному пациенту. Заключенные заставляли меня выполнять их распоряжения, что часто приводило к смерти больного. Это правда, что от ужасных страданий больные совершенно теряли голову. Чаще всего они успокаивались под воздействием лекарства и тогда просили у меня прощения и целовали ноги. Работа в таких условиях могла сломать даже самую крепкую нервную систему.
В 21-м и 22-м лагпунктах действовали две закрытые тюрьмы. Большинство пациентов Вятлага прошли через тюрьмы для убийц-рецидивистов. Узников помещали в карцер, где они сидели от трех месяцев до одного года со связанными ногами и руками. Табуретка в камере была привинчена к полу, а кровать после утреннего подъема автоматически складывалась. Еда состояла только из хлеба и воды. Иногда, если преступление было не особо тяжким, заключенные имели право на баланду один раз в день. Тяжесть наказания определялась в Москве, где выносили решение на основании личного дела заключенного, переданного администрацией лагеря. Сам преступник даже не знал об этом, пока его не бросали в карцер. В первый день заключенный сидел в камере один, и, если он вел себя тихо, к нему подселяли еще двух-трех человек. Можно только догадываться, в каком физическом состоянии эти злодеи возвращались в лагерь, где, уже потеряв человеческий облик, при первой же возможности принимались за старое.
