Утром перед моим отъездом я попрощалась с подругами из своей бригады. Мы со слезами расцеловались, каждая пожелала мне удачи и скорейшего освобождения. Передо мной колоннами шли на работу бригады – не менее трех тысяч женщин. Все они знали о моем отъезде и махали мне руками. Вскоре я осталась одна в опустевшей зоне. Ко мне подошла Белла и до самого конца не отпускала меня ни на шаг. Она все хотела приготовить мне горячий чай и проводить до самых ворот. Медсестра поручила мне позаботиться о пяти пациентах, также отправлявшихся в 4-й ОЛП, где их должны были прооперировать. Грузовик довез нас до железной дороги. Так, 19 июля 1952 года, в одиннадцать часов утра, я покинула территорию сельхоза № 3 и больше никогда туда не возвращалась.
19 июля я стояла перед дверью лазарета 4-го лагпункта. Прежде чем разрешить мне войти, начальник учетно-распределительного отдела попросил назвать причины моего приезда. Дело в том, что политическим было запрещено посещение лазарета 4-го лагпункта, если только не произошел какой-то серьезный случай или не проводилась серьезная хирургическая операция. Я ответила, что состояние моего здоровья признано неудовлетворительным, поэтому мне необходимо каждый месяц проходить медицинское обследование. Изучив мои бумаги и справки, он меня пропустил.
Когда я уезжала из сельхоза № 3, ко мне подошла молодая девушка и попросила передать письмо для своей матери, Риммы Слуцкой, работавшей в лазарете 4-го лагпункта. Моя соседка по нарам, жена бывшего советского посла в Турции, также попросила передать записку одному из своих друзей, инженеру Маевскому, отбывавшему срок в том же лагпункте.
У первой же встречной я спросила, где можно увидеть Слуцкую, и меня сразу провели к ней. Это была довольно полная женщина лет пятидесяти, москвичка, с курчавыми волосами и чудными черными глазами. Она работала медсестрой в кабинете электрофизиотерапии. Обрадовавшись весточке от дочери, она удивилась тому, что мне удалось вырваться из сельхоза № 3, и предложила жить вместе с ней в крошечном закутке между рентгеновским кабинетом и кабинетом электрофизиотерапии. За чаем Римма поведала мне свою историю. Потеряв мужа и оставшись с двумя детьми – Беллой (это она передала через меня письмо матери) и Борисом, она второй раз вышла замуж. В то время ее дети уже выросли, и она оставила им свою комнату, а сама перебралась жить к мужу, мужскому портному. Белла, студентка института иностранных языков, изучала английский, а Борис заканчивал десятый класс школы.
Борис Слуцкий был комсомольцем. Интеллектуально развитый и любознательный юноша, он слишком живо интересовался политикой. Будучи секретарем комсомольской ячейки, Борис обсуждал с друзьями так называемое дело врачей[150], в которое ни он, ни его товарищи не верили, несмотря на признания самих арестованных.
В группу Бориса входили семнадцатилетние подростки, а четырем девушкам было всего по шестнадцать лет. Их всех арестовали за деятельность, наносящую ущерб государственной безопасности. Бориса приговорили к двадцати пяти годам и отправили в Лефортовскую тюрьму, и с тех пор его мать ничего о нем не слышала.
В декабре 1950 года Римму арестовали за попустительство: она не следила за тем, чем занимаются ее дети, и не дала им должного советского воспитания. Беллу (в то время ей было двадцать лет) также арестовали за то, что она не донесла на своего младшего брата. Римму осудили по статье 58–10 к восьми годам лагерей, а Беллу – к пяти годам по статье 58–12.
Выслушав печальную историю Риммы Слуцкой и ее детей, я доверилась своей новой подруге и сказала, что у меня есть записка для инженера Маевского. Она тут же предложила познакомить меня с ним.
Инженер-авиаконструктор Маевский был человеком среднего роста, ему было лет пятьдесят. После возвращения из командировки во Францию его арестовали за антисоветскую агитацию и приговорили к десяти годам лагерей по статье 58–10 за то, что он публично высказывал свое восхищение Францией и завидной судьбе французов. Передавая ему записку, я объяснила причины своего пребывания в лазарете 4-го лагпункта.
– Раз вы медсестра, – сказал он мне, – я поговорю о вас с главврачом, он единственный, кто может разрешить вам остаться здесь.
Уже через полчаса Маевский представил меня главврачу Замбахидзе. Выслушав меня, тот, от которого зависела моя судьба, сказал:
– Вы лучше меня знаете, какие указания мы получили, но я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Например, я могу определить вас пациенткой во второе отделение. Там вы отлежитесь несколько дней, а потом, по-прежнему в качестве пациента, начнете работать в третьем отделении для новорожденных под руководством доктора Литвинова. Только будьте осторожны, никому ничего не говорите! Вы меня понимаете?
