Рита получила письмо, в котором отец сообщал ей, что заместитель прокурора впервые пообещал рассмотреть дело его дочери и дать ответ через месяц. Рита изучала французский язык в Москве, когда в 1950 году по приказу Сталина большинство преподавателей иностранных языков были арестованы. Рита разделила судьбу своих педагогов. Обладая веселым нравом, она легкомысленно рассказывала антисоветские анекдоты. А муж Риты и ее сестра были приговорены к десяти годам за то, что их слушали. Муж, горный инженер, работал по специальности в Воркуте.
Рита посоветовала мне обратиться в Верховный Совет с заявлением о пересмотре моего дела. Тем временем Елена Корликова получила письмо от своего мужа, в котором он предвещал ей скорое освобождение. Я же в ожидании ответа работала в талом снегу, выкорчевывая пни. Я лишилась своей солагерницы Ольги Ивановой: у нее был двадцатипятилетний срок, и по этой причине опер отправил ее в сельхоз № 3. Туда же перевели и Римму Слуцкую, считавшуюся инвалидом, – похоже, от нее хотели избавиться. Я старалась вести себя неприметно – мне очень не хотелось вновь оказаться в сельхозе.
Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 20
С самого начала моей работы в этой бригаде не проходило и дня, чтобы что-нибудь не случалось. Однажды утром меня вместе с девятью солагерницами отправили пилить дрова в сарае опера. В этом сарае был вредный петух, он набрасывался на нас, как только мы подходили взять поленья. Одна из заключенных схватила нахала и без особых церемоний свернула ему шею. То же самое она сделала со всеми курами. Уголовница спрятала кур с петухом под сидение своей телеги и отправилась готовить хороший обед. К полудню жена опера пришла покормить кур зерном и чуть не упала в обморок. Разъяренный опер приказал держать нас в штрафном изоляторе, пока не найдут виновницу. Несколько вечеров он вызывал нас на допросы в свой кабинет, но в конце концов был вынужден признать поражение.
В мае моя соседка по нарам узнала о своем освобождении. Она возвращалась в Москву, и я с помощью Риты спешно написала в Верховный Совет прошение о пересмотре дела, обратившись напрямую к Ворошилову. Моя соседка была той несчастной женщиной, которая узнала своего сына среди трупов, извлеченных нами изо льда после январского мятежа. Уезжая от нас 3 мая, она поклялась мне телом убитого сына, что я могу быть спокойна – она опустит мое заявление в почтовый ящик рядом со зданием Верховного Совета.
10 мая московская комиссия уехала из Вятлага, а у нас все осталось по-прежнему. Жизнь продолжалась, такая же унылая, как и прежде. Если утром было еще очень прохладно, то днем появлялось солнышко; мы разбрасывали навоз в теплицах, чтобы подготовить почву для томатов, капусты и свеклы. Рука снова стала болеть, и доктор Калимбах дал мне три дня отдыха. Я воспользовалась ими, чтобы навестить друзей в лазарете. Салма недавно узнала от опера, что ее освободят, но при условии, что она будет жить в Коми. Она планировала уехать к старому другу семьи, который сам находился в ссылке и работал в деревенской больнице. Он обещал Салме кормить и содержать ее – сама она была еще очень слаба, чтобы работать. Куда более печальна была судьба потерявшей рассудок Марии Кузнецовой. Какие еще преступления совершат эти проклятые мерзавцы!..
10 июля, когда я вернулась с работы, старшая медсестра Дома младенца, заменявшая ушедшего в отпуск врача, попросила меня той же ночью выйти на мою прежнюю работу, в ясли: только что прибыли сто пятьдесят детей, в результате чего число наших подопечных достигло трехсот пятидесяти. Доктор Шабельская встретила меня с улыбкой и посоветовала поберечь нервы. Я знала, что та, кому я обязана своим возвращением на тяжелые работы, скоро выйдет из лагеря (у нее было повышенное давление), и поклялась напомнить ей о себе.
Под моей опекой находились двадцать детей, но у меня были две помощницы. Я работала под начальством доктора Неманиса, шестидесятипятилетнего рижанина, плохо говорившего по-русски, но вполне прилично знавшего французский. Его приговорили как врага народа к десяти годам лагерей в 1950 году.
Наше начальство вернулось из Москвы специальным поездом и почти тут же устроило собрание, куда как члена партии вызвали нашу старшую медсестру. Елена, профессор Неманис и я сгорали от нетерпения, гадая, какие новости они привезли из столицы. Наконец мы узнали, что Москва распорядилась освободить как можно больше заключенных, руководствуясь оставшимися сроками и оценками производительности труда, полученными от лагерного начальства.
За день до того, как от нас должна была уйти та, из-за кого я навсегда потеряла работу в яслях, я попросила одну мамашу воздать ей по заслугам. И та успешно справилась с задачей, судя по бинтам на голове моей врагини, стоявшей в колонне заключенных, ожидающих выхода на свободу.
