2 августа, в первый раз с 1936 года, я праздновала свой день рождения. Я пригласила Нину Смирнову, Елену, Нину Следзинскую, одну кормящую мамочку и Анну Парашеву выпить по случаю моего сорокасемилетия. Мне удалось протащить пол-литра водки, а ночная сторожиха наколдовала пять бутылок пива из хлеба, дрожжей и сахара. Это было великолепно.
Елену Корликову по распоряжению опера перевели из детской больницы в венерологическое отделение, под начальство доктора Калимбаха, а я должна была занять ее место.
10 сентября, войдя в зону, я увидела свое имя на листке бумаги, приколотом к двери кабинета начальника учетно-распределительного отдела. Немного обеспокоенная, я вошла и спросила, что ему от меня нужно. Не говоря ни слова, он протянул мне официальный документ, извещавший о том, что заместитель прокурора при Министерстве юстиции СССР получил мое заявление и что пересмотр дела состоится 13 ноября, о результатах которого мне будет скоро сообщено. Неужели у меня действительно появится надежда выйти наконец из этого ада, в котором я пробыла столько лет?
С наступлением осени количество освобождаемых увеличилось. Я с сожалением расставалась со своими друзьями, но была счастлива за них. Нина Смирнова ушла от нас первой, но ей предстояло ехать в ссылку; затем настал черед Салмы, отправлявшейся в Республику Коми. Ольге тоже было предписано ехать в Коми. С нами попрощалась и Нина Следзинская. Наконец, 20 октября Римма Слуцкая, возвратившись из сельхоза № 3, где с ней случился очередной гипертонический криз, увидела, как и перед ней открываются двери, ведущие на свободу. Старшая медсестра тоже от нас ушла, и свою третью зиму в Вятлаге я провела практически одна. В ноябре помиловали Елену Корликову, и она смогла вернуться в родной Львов.
В декабре нам неожиданно отключили радио, и спустя несколько дней мы поняли почему, когда узнали о восстании рабочих в Восточной Германии[162].
Теоретически я должна была выйти на свободу в июле 1959 года, но благодаря оценкам, которые проставляли начальники за мою работу, я получала «скидку» в несколько недель каждый месяц. Я уже интуитивно ощущала скорый конец своих мучений, но все еще не получила никаких известий о результатах пересмотра дела, хотя прошел уже месяц с назначенной даты – 13 ноября, – когда товарищи из Москвы должны были решить мою судьбу…
1 января 1955 года мы пожелали друг другу счастливого нового года и скорейшего выхода на свободу. Но мы так давно обменивались подобными новогодними пожеланиями, что я уже не верила в их исполнение. 8 января, в шесть часов вечера, когда я спала на своих нарах, сторожиха из нашего барака меня растрясла с криками:
– Андре, вставай, ты свободна!
Сначала я подумала, что это какая-то ошибка или дурная шутка, но в этот момент одна заключенная, работавшая в конторе опера, сказала, что меня срочно вызывает начальник.
Я думала, что схожу с ума, и не соображала, что делаю. Не помню, как я натянула платье и фетровые сапоги, но не прошло и пяти минут, как я уже стучала в дверь кабинета опера. Он встретил меня довольно холодно и, не называя меня ни по фамилии, ни по имени, ни по национальности, спросил:
– Вы обращались с заявлением в Верховный Совет?
– Да.
– Я только что получил ответ.
Мое сердце замерло в этот момент.
– Вы свободны и реабилитированы.
– Вы сказали, я свободна?
– Ну да, свободны, вы что, уже больше не понимаете русский язык?
И он протянул мне справку об освобождении, которая давала мне право получить достаточно денег, чтобы оплатить проезд до Молотовска и питаться пять дней в пути.
В бараке меня уже ждали мои подруги. Мы расцеловались и заплакали от радости, а когда я показала им свою справку об освобождении, они с изумлением увидели, что в ней была указана статья 204 п. «б»[163] – вещь чрезвычайно редкая для заключенного, освобожденного после стольких лет. Эта статья означала, что после тщательного изучения моего дела установлено, что ни одно из выдвинутых против меня обвинений не доказано, и следовательно, нет никаких оснований держать меня в тюрьме.
Справка об освобождении Андре Сенторенс из Вятлага от 11 января 1955 г. Из архива Жерара Посьелло
В ту ночь я не смогла уснуть, а днем ко мне пришла Рита.
– Скажи, Андре, ты по-прежнему будешь добиваться возвращения во Францию?
– Да, и упорнее, чем когда-либо!
– Андре, я боюсь, что ты лезешь в самое пекло…
– Возможно, но уже поздно давать задний ход. Я выдержала все эти тюрьмы и лагеря только потому, что хочу когда-нибудь вернуться к себе на родину. Понимаешь, Рита, я лучше умру, чем буду жить, зная, что никогда не увижу Францию.
10 января я в последний раз пошла в лазарет, чтобы поцеловать несчастную Марию Кузнецову, даже не отреагировавшую на мое появление. Она уже, похоже, не слышала, что я ей говорила. Одна из медсестер сказала мне, что ее собираются отправить в Киров, где она проведет остаток своей жизни.
