– Это неправда! Никогда мы с Сенторенс не говорили на эту тему!
– Тогда о чем вы говорили?
– Обо всем, кроме политики.
– Почему же вы не пришли к нам и не предупредили о том, что Сенторенс хочет вернуться во Францию?
– Я не знала, что вам нужно сообщать о переезде из одного места в другое.
– Вы что, издеваетесь надо мной? Вы думаете, я поверю, что вы не знаете о том, что Франция – иностранная держава с буржуазным мышлением?
– Я этого не знаю.
– Ну, это уже слишком! Вы смеете утверждать, что не знаете, что Франция – это иностранное государство?
– Да. Я никогда не выезжала из своей родной Коноши даже в Архангельск, а вы спрашиваете меня, знаю ли я Францию и где она находится.
Августину отвели в карцер, чтобы она подумала. Через полчаса следователь опять вызвал ее и спросил, настаивает ли она на своих показаниях. Августина ответила утвердительно, и тогда он отправил ее домой, добавив, что вызовет позже, однако с тех пор она больше о нем не слышала.
17 января было воскресеньем – хорошим днем, чтобы навестить одну мою давнюю подругу – Раису Коннову – по адресу: Транспортная, 11. Она жила в комнате вместе с сестрой, недавно вышедшей из заключения. Обрадовавшись нашей встрече, Раиса рассказала, что после моего ареста ее тоже мучили в милиции. Она провела трое суток в камере, так как не хотела подтвердить, что я занималась антисоветской агитацией. Но она мужественно держалась, и ее в конце концов оставили в покое.
В понедельник, 18 января, в девять часов утра ко мне явился участковый милиционер и сообщил, что я должна срочно пойти в отделение милиции за получением молотовской прописки. Что я и сделала. Нина Мамонова уже приступила к делу! Признаться, я испытывала некоторую радость, когда, войдя в десять часов утра в помещение паспортного стола, увидела своего старого врага Маулину. Поздоровавшись, я протянула ей свою справку об освобождении.
– Гражданка Маулина, меня освободили по статье 204 п. «б», а это значит, что меня осудили на основании ложных обвинений. Может быть, вы дадите этому какое-то объяснение? Кроме того, я была бы вам очень признательна, если бы вы передали нашему участковому, чтобы он от меня отстал. С этого момента ни у кого нет права мешать мне жить там, где мне хочется. В котором часу мне зайти за своим паспортом?
– Сегодня вечером в шесть часов. Потом передайте его Нине Мамоновой, чтобы она вас зарегистрировала.
– Отлично. До свидания.
Выйдя из отделения милиции, я отправилась на Центральный почтамт, чтобы отправить письмо в мэрию города Ош с вопросом, проживает ли моя сестра Жанна по-прежнему на улице Мец, 4, а если она умерла, то пусть мне об этом сообщат.
Будучи недалеко от Большого театра Молотовска, я зашла узнать, работает ли там Мария Курягина. Мне ответили, что она уехала из города. Тогда я спросила, можно ли сообщить о моем приходе модельерше Марии Левандовской. Мария страшно обрадовалась, увидев меня живой и невредимой, так как сама была жертвой 1937 года. Мы пообедали вместе. Она очень удивилась, когда я сказала ей, что Мария Курягина был сексоткой МВД и, чтобы утопить меня, очевидно по приказу, дала против меня ложные показания.
В шесть часов вечера, как и обещали, мне дали прописку на полгода. В советской России каждый гражданин старше шестнадцати лет обязан получить паспорт. Он выдается на пять лет гражданам от шестнадцати до двадцати лет, на десять лет людям в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет и пожизненно гражданам старше сорока пяти лет. Последний случай был как раз мой, но Маулина, не зная точно, распространяется ли моя реабилитация только на приговор 1951 года или включает в себя также дело 1937 года, дала мне прописку только на полгода, чтобы потом иметь возможность это проверить.
Сейчас главным вопросом для меня был поиск жилья – я не могла больше стеснять милую Августину (в ее девятнадцатиметровой комнате жили шесть человек). Я собралась воспользоваться гостеприимством Шуры Михайловской, матери Анны Михайловской, с которой мы дружили с 1950 года. Она согласилась приютить меня на время, пока я буду добиваться возвращения своей бывшей комнаты. В одной комнате нас было пять человек: Шура, ее сестра, ее две дочери и я. Шура работала ночным сторожем. Она была инвалидом и получала всего двести пятьдесят рублей в месяц; ее сестра, прачка в лазарете завода № 402, получала триста десять рублей; ее старшая дочь Вера восемнадцати лет не получала почти ничего – она пришивала пуговицы на фабрике готового платья. Второй дочери, Нине, было семнадцать, и она не хотела ни работать, ни учиться. Мы договорились, что за место на сундуке – мою лежанку – я буду платить пятнадцать рублей в месяц.
