Семнадцать лет в советских лагерях полностью

В мае Мацокин отправился в Ленинград (это была его последняя попытка защитить свою репутацию), чтобы выступить на совещании Института востоковедения, где он намеревался доказать, что причина неуспеваемости студентов – в слишком сложных методиках преподавания, применяемых в институте. Он предложил директору института Конраду прислать к нему в Москву двух ленинградских студентов, чтобы те могли оценить разницу между двумя методиками обучения и выбрать лучшую. Его предложение было воспринято чрезвычайно сдержанно, и после возвращения Николай окончательно смирился с тем, что считал неизбежным.

9 декабря 1937 года все женщины, осужденные как враги народа, были переведены в Пугачевскую башню Бутырской тюрьмы. Я вместе с тридцатью другими сокамерницами оказалась в камере площадью двенадцать квадратных метров на четвертом этаже. Среди сидевших со мной в камере женщин я узнала одну артистку, которой аплодировала в парижском театре «Одеон» в 1928 году. Она была в числе самых первых советских актрис, приехавших на гастроли во Францию после революции. Ее муж был телохранителем Сталина.

5 ноября Львов разместил нас вместе с детьми в отремонтированном здании 3-го сельхоза, где раньше был расквартирован гарнизон НКВД. Здесь не было колючей проволоки, и это не могло не радовать.

Я уже давно не чувствовала себя так спокойно и расслабленно. Петр Иванович говорил мало и ни разу не перевел разговор на политические темы. Вечером Люба настояла, чтобы мы с ней спали в одной постели, как раньше, но я уже отвыкла спать на мягких матрасах. Поцеловав меня, Люба пожелала мне спокойной ночи. Я не ответила на ее поцелуй, так как потеряла способность проявлять нежные чувства. За все это время я очерствела, и единственным моим стремлением было выжить и вновь обрести свободу. Я плохо спала, так как на следующий день мне предстояло выполнить пункты моего плана.

<…>

Выйдя на улицу, я вошла в большой гастроном на углу улицы Серафимовича и почти сразу заметила за собой слежку.

<…>

В половине десятого я добралась до дома, где жил Алексей, желая сделать ему неприятный сюрприз. Я поднялась на четвертый этаж и на двери квартиры 19 увидела два почтовых ящика, на одном из которых было написано: «Трефилов Алексей Иванович».

<…>

На следующий день, 4 января 1950 года, в восемь утра я ушла от Трефиловых, унося с собой фотографии Жоржа. Я поклялась написать ему после возвращения в Молотовск. Похоже, сын думал, что я умерла в заключении. На улице меня вновь ожидала моя «охрана». Я отправилась в справочное бюро МГБ на Кузнецком Мосту, чтобы узнать, где находится имущественный отдел. У них я намеревалась спросить, что стало с моими конфискованными вещами.

<…>

В приемной имущественного отдела было всего несколько человек. В уголке я увидела плачущую пожилую женщину. Уже много лет меня не трогали слезы, но я все же подошла к этой несчастной и спросила, в чем дело. Она ответила, что каждый месяц приходит сюда в надежде узнать что-нибудь о судьбе своих детей, арестованных МГБ три месяца назад.

<…>

Кровать была удобной, но я с трудом смогла заснуть. За три дня в Москве я ничего не добилась. Завтра я уже не смогу переночевать здесь: если я останусь у Адриановой дольше чем на сутки, ее оштрафуют на сто рублей за то, что она не сообщила в милицию о моем присутствии. Это даст им повод проверить мои документы, а я не могла позволить себе пойти на такой риск. Я не могла уехать из Москвы, не поняв, в какую сторону открывается дверь французского посольства, которое было моей последней надеждой уехать из этой проклятой страны.

<…>