– Я была очень счастлива в этом городе. Но сегодня здесь уже никого нет из тех, кого я знала. У меня еще живы три моих сестры: Жанна из Оша, которая меня воспитывала и которая добилась моего возвращения; Луиза из Бордо, и еще одна сестра, Мари, она живет в США.
Две дочери из бедной крестьянской семьи вышли замуж в разных концах света.
– Пока мы жили в Париже, все было хорошо, – продолжает Андре Сенторенс. Но, как только мы пересекли границу, я поняла, какую ужасную ошибку совершила. Тем более непоправимую, что со мной был мой сын Жорж, которому было тогда три года. Из-за него я не могла вернуться во Францию.
– Когда мы приехали, я сказала мужу: «Я хочу вернуться во Францию». Но он меня успокоил: «Как только ты научишься говорить по-русски, все наладится». Я научилась говорить по-русски (и действительно, она бегло говорит и поет), но ничего не наладилось. Город показался мне грязным и унылым. И только церкви были восхитительными, особенно купола из мозаики и золота, которые сияли на закате солнца. В мае этого же года их все снесли. Священников и верующих выслали.
Ее возмущение возрастает по мере того, как она говорит. Молчание об арестах, страх перед доносами – вот что шокировало свободолюбивую Андре Сенторенс по прибытии в Москву:
– Однажды ночью, когда мы жили на улице Маркса и Энгельса, – продолжает она, – меня разбудили женские и детские крики. Мой муж объяснил мне просто: «Ее муж – фальшивомонетчик, поэтому ее арестовывают. И вообще, молчи…» А московское метро, самое красивое в мире, знаете, кто его строил? Политические заключенные, которых не сослали на Соловки.
Да, то, что меня возмущало, – это молчание и пассивность.
А в Москве царил голод. Моей единственной заботой было найти пропитание. Как только я видела какую-нибудь очередь, я тут же в нее вставала. Можно было отстоять три дня за килограммом муки, а чтобы сохранить место в очереди, люди писали свой номер на ладонях. Я видела одну женщину, стоявшую в очереди в магазин, она была на седьмом месяце беременности. Два раза в год, по случаю ноябрьских праздников и Первого мая, привозили продукты. Такова была моя жизнь свободной женщины в Москве. Вместо того чтобы гулять с Жоржем в парках, я стояла в очередях. Однажды я потерялась в толпе и только в милиции нашла своего сына. Нужно было еще доказать, что я его не потеряла намеренно.
В то время мой муж зарабатывал очень мало. Чтобы купить продукты, я была вынуждена распродавать все, что привезла из Франции. Я обменяла пару чулок на яйца. Одежда? Мода? Главное было – теплее одеваться. Развлечения, отдых? О чем вы говорите? Это могло быть опасно. Я знаю группу молодых музыкантов, которые собирались вместе и играли Моцарта и Баха. Из-за этого их арестовали как контрреволюционеров!
И это было еще время относительной свободы. Супруги Трефиловы, как и другие, жили в коммунальной квартире: одна кухня на всех, одна комната на одну семью. В апреле 1932 года Андре Сенторенс и Алексей Трефилов развелись. Но Жорж остался жить у родни Трефилова. Позже Трефилов заберет его к себе, и Андре, лишившись сына, окажется запертой в Советском Союзе. Спустя несколько относительно спокойных лет она стала жить с Николаем Мацокиным, выдающимся преподавателем восточных языков, который вскоре попадет в списки неблагонадежных. Через три месяца после его ареста его сожительница была арестована как член семьи изменника родины и приговорена к восьми годам заключения.
Она больше ничего не слышала о Николае Мацокине, и с этого момента для нее началась адская жизнь.
После своего освобождения в 1945 году (по сути, это было только освобождение из-под стражи, она по-прежнему работала в лагере и не имела права выезжать за пределы Ягринлага, так как у нее в паспорте был проставлен штамп со статьей 39 – настоящее клеймо, которое не позволяло бывшим заключенным переезжать в другие места и искать работу, если только ты не был лесорубом). Так или иначе, Андре Сенторенс удалось устроиться медсестрой в Дом ребенка в Молотовске. Тогда-то она и встретилась со своим сыном Жоржем.
– Я его не узнала. Он приехал ко мне в ноябре 1950 года в Молотовск. Ему было 23 года. Я стала засыпать его вопросами: «Как ты живешь со своей мачехой? Хотел бы ты вернуться во Францию, со мной?» Я призналась ему, что у меня только одно желание: уехать из России. «Мама, – сказал он мне, – я с таким трудом вновь тебя обрел, а ты хочешь, чтобы нас опять разлучили!» Я не знала ничего о его политических взглядах, но нельзя забывать, что он был солдатом Красной армии. И он мне признался, что в армии военная дисциплина полностью подорвана.
Уходя от меня, он заметил фотографию маленького ребенка и спросил, кто это.
«Это Юра, твой брат». – «Мой брат?»
О Юрии Андре Сенторенс еще никогда не говорила. В своей книге она обошла его молчанием.
