– Меня арестовали в 1937-м…
– А, понятно… Всех женщин-врачей в этой больнице тоже арестовали в 1937 году. Они будут рады с вами познакомиться.
Я расплакалась: уже очень давно никто со мной так ласково не разговаривал. Врач стал по-отечески меня успокаивать, затем, прослушав мои легкие, признался, что состояние у меня неважное.
– Вы ведь с 178-го, не так ли? Что происходит в этом лагере? Милочка, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас спасти, но, к сожалению, у нас нет необходимых лекарств. Мне нужно обратиться за этими медикаментами в военные госпитали. Это будет трудно, но, поверьте мне, я их достану. Сейчас я положу вас в общую палату, так как у меня не хватает мест, но с завтрашнего дня вас переведут в отдельную палату. Уверен, главный хирург меня поддержит.
В палате, куда меня привезли, лежали двести человек, десять из них умерли той же ночью. Мне казалось, что рассвет никогда не наступит. Под утро медсестра подошла ко мне и спросила, смогу ли я самостоятельно дойти до палаты, которую для меня приготовили. Мне так хотелось поскорее выйти из помещения, где главным надзирателем была смерть, что я сделала невероятное усилие, чтобы встать, но тут же упала. Тогда меня положили на носилки и отнесли туда, где мне предстояло вкусить радость одиночества.
Через окно моей новой палаты пробивались яркие лучи солнца, там меня уже ждали несколько врачей. Среди них я узнала доктора Лубовского, который осматривал меня в приемном покое, он по-прежнему опирался на трость. Ему было семьдесят лет, в 1930 году его приговорили к пожизненному заключению[93] за контрреволюционную деятельность. Когда я спустя годы навсегда уезжала из Молотовска, доктор Лубовский был еще жив, но совершенно ослеп. Он уже не мог продолжать работу, но так и оставался в заключении.
Доктор Губанов, сорокапятилетний хирург, элегантный и симпатичный харьковчанин, также был из Кулойлага. Сын адвоката, он до 1939 года работал на кафедре патологоанатомии медицинского университета. Возлюбленной Губанова была единственная дочь секретаря Ленинградского обкома партии. Она погибла при загадочных обстоятельствах, катаясь с Губановым на лодке. Ей было двадцать лет. Из-за этого происшествия врач оказался в тюрьме.
Еще один хирург, доктор Пильников, ранее был ответственным за обеспечение лекарствами Архангельской области. В 1941 году его приговорили к десяти годам лагерей: исчезла партия медикаментов, предназначенных для нужд Красной армии. В 1943 году Пильникова вместе с доктором Губановым мобилизовали в знаменитый батальон генерала Рокоссовского. Через восемь дней он погиб, а доктор Губанов потерял на фронте правую руку.
Доктор Наталья Шишкина была сестрой охранника Молотова, а врачи Татьяна Катагарова[94] и Софья Хвостовская – женами инженеров.
Я окончательно выздоровела – этим я обязана трем мужчинам и трем женщинам, вырвавшим меня из лап смерти. Доктор Губанов не был политическим заключенным и потому имел возможность выходить за зону и посещать военные госпитали, откуда он привез необходимые мне лекарства. Каждый день он делал мне уколы. Чтобы мне не было скучно, доктор Лубовский, зная о моем намерении сдавать экзамены на медсестру, предложил обучать меня сестринскому делу. Я с энтузиазмом приняла его предложение. Все то время, что я находилась в больнице, врачи обучали меня основам профессии. Через полгода я предстала перед медицинской комиссией: мне задали ряд вопросов и выдали диплом медсестры. Это были лучшие месяцы моего лагерного заключения. Мне нравилась моя новая профессия – я наконец-то ощутила свою нужность. Пациенты-заключенные по-прежнему прибывали в больших количествах. Начальники лагерей с отчаянием наблюдали за тем, как тает их рабочая сила. В самом большом негодовании был начальник объекта № 178 Веслер. Он обратился в Москву с просьбой прислать следователей, чтобы выяснить, действительно ли зэки, освобожденные врачами от работы, настолько больны, что не в состоянии идти на смену. Врачи были по большей части политическими заключенными, поэтому в наименьшей степени заслуживали доверия в глазах нашего главного мучителя. Однако прибывшая из столицы медкомиссия посчитала своим долгом признать плачевное состояние здоровья заключенных, к Веслеру стали относиться как к дураку, и на него посыпались жалобы, осуждавшие методы его руководства. Обезумевшего от ярости и страха Веслера чуть не хватила кондрашка, когда он увидел, что я вернулась в лагерь в полном здравии. Обрушив на меня весь свой гнев, он приказал немедленно отправить меня обратно на работу. Врачи не могли ему перечить, и в октябре 1942 года, попрощавшись со своими друзьями, я с тяжелым сердцем отправилась в 1-е лаготделение[95], в Молотовск. Все вернулось на круги своя.
