За те полгода, что они живут в Вашингтоне, Лора Харрис накупила дизайнерской одежды больше чем на четыреста тысяч долларов. После того, как ей заблокировали третью кредитную карту, болтливый продавец позвонил в «Вашингтон Пост».
Эта сенсация оскорбила жителей Нью-Мехико — родного округа Харриса. Еще бы, ведь Нью-Мехико — один из беднейших штатов, а в последние шесть лет и вовсе страдает от затяжного кризиса. Озлобленные избиратели и редакторы газет потребовали объяснений.
Сначала конгрессмен отшутился, что не так-то просто держать в узде хрупкую леди, ведь она такая красавица, но, к его удивлению, возмущение не улеглось. После он растрогался до слез, беседуя с Дианой Сойер[29] о «проблеме» своей жены, а сейчас, похоже, щеголял значком «Любите меня, я — гомофоб», чтобы вернуть симпатии своих избирателей.
Поскольку конгрессмен Харрис — один из главных сборщиков средств для последних перевыборов президента, заявление президента Пайла о том, что он «пристально посмотрел в глаза Джебу Харрису и готов заявить всем и каждому, что тот — отличный малый», неизбежно. Жаль, что подобного бреда не избежать.
Став президентом, Пайл превратился в ходячее несчастье. Его администрация за последние семь лет устроила жуткий бардак, и все соглашались, что его правление стало настоящей катастрофой. Его экономическая, социальная и экологическая политика, вернее, их отсутствие, погрузили нацию в жестокий кризис и отбросили Америку на десять лет назад, если не больше. Международное сообщество привыкло качать головой при виде злоключений Америки и старается лишь не дать администрации Пайла распространить свою фирменную самоуверенную бездарность за пределы Штатов.
Печальная картина. Даже соратники Пайла по партии понимали, как плохо идут дела, и большинство лезло из кожи вон, чтобы держаться на расстоянии от администрации. Вице-президент Дэн Линки даже не пытался начать собственную кампанию. Опозоренный многочисленными скандалами, он мечтал об одном: избежать суда.
Хорошо лишь, что после кошмарных лет правления Пайла страна жаждет нового руководства, которое возродит ее из пепла. Учитывая это, я провела несколько минут, изучая свежие материалы о новорожденной президентской кампании. За пятнадцать месяцев до выборов она уже занимает солидную часть новостей.
Кроме Брэмена, еще шесть членов его партии боролись за право стать кандидатом. Хотя достойными соперниками казались пока только двое. Мелани Спирам была сенатором из Иллинойса и единственной женщиной, участвующей в гонке. Меня заинтриговали ее холодный профессионализм и честолюбие, и стало любопытно, сможет ли она дойти до конца. Я никогда с ней не общалась, но с интересом наблюдала издали. Согласно «Горячей линии», Мелани любили в Нью-Хэмпшире, да и внимания прессы ей хватало.
Конечно, женщина-кандидат — это необычно, но Уилсон Рексфорд, второй ведущий кандидат в первой тройке, казался мне более соблазнительным. Этот тридцатисемилетний конгрессмен из Сиэтла был самым молодым из участников кампании. По-моему, от него исходили флюиды страсти, чего я пока не заметила у других кандидатов. Рексфорд был сыном всеми любимого и рано умершего губернатора и словно боялся упустить время. Похоже, он был готов на все, чтобы оставить след в истории, даже призвать на помощь яростную риторику, которой избегали его более степенные конкуренты. Мне всегда нравилось читать о нем, и я подозревала, что он способен на великие дела.
Изучение новостей кампании прервала Лиза, позвонившая, чтобы пожаловаться на коллегу, который громко хрустит суставами.
— Нет-нет, вовсе не глупо, это на самом деле ужасно, — посочувствовала я. — Ты что-нибудь ему сказала?
Нет, не сказала.
— Но самое мерзкое он вытворяет с шеей. Сначала разогревается, хрустит по очереди руками и ногами. А под конец крутит головой так, что от щелчков и потрескиваний не продохнуть.
— Ладно, хватит, а то меня стошнит.
— Я знаю! Это отвратительно. Я просто слышать не могу это тихое бульканье, словно у него вены рвутся или еще что-то, и...
— Лиза, я серьезно.
— А, извини.
Слишком поздно, у меня уже руки и ноги стали ватными.
Для специалиста по здравоохранению, помешанного на скрытых заболеваниях, я на удивление тяжело переношу разговоры о шеях, запястьях или ахилловых сухожилиях. Такая вот странная призовая тройка фобий, о которой я стараюсь не говорить никому, кроме близких друзей. В колледже моя соседка по комнате, будущий психолог, сказала, что для людей вполне нормально тревожиться из-за этих частей тела, потому что они являются самыми уязвимыми, но мне пока не встречалось таких двинутых, как я.
Каждый раз, вспоминая об одной из этих частей тела, я тратила пять минут, чтобы успокоиться. Если же я своими глазами видела, как им причиняют какой-то ущерб, все могло быть намного страшнее. Во многих фильмах показывают самоубийц с перерезанными венами, и не раз меня выводили из кинозала и вручали бумажный пакет, чтобы я в него дышала.
В общем, напрасно Лиза это сказала.
— Ты еще можешь шевелить руками? — виновато спросила она.
— Все будет хорошо, — храбро прошептала я.
