— Совершенно верно, имена и даты. Вот, например: «Себастьян Сальватьерра», а дальше маленькими буквами: «Умер на Эспаньоле в 1493 году».
— Я вижу.
— «Гавилан, умер на Эспаньоле в 1493 году...»
— «Симон Агирре. Умер на Эспаньоле в 1493 году...»
— «Педро Гутьерес. Умер на Эспаньоле в 1493 году...»
— «Сьенфуэгос. Умер на Гомере в 1593 году».
— Как вы сказали?
— Я сказал: «Умер на Гомере в 1593 году».
— Но это же просто бред!
— Да еще какой бред! — согласился Луис де Торрес. — Тем более, что именно я научил этого сукиного сына читать и писать и знаю его отвратительный почерк.
— И что это значит?
— А это значит, что эту надпись на надгробии он сделал сам, а стало быть, внизу пусто, — с этими словами он деловито отпихнул камень, обнажив сухую твердую землю, которая явно даже не была вскопана. — Вот видите? — воскликнул он. — Ничего здесь нет! Не только тела — вообще ничего!
Виконтесса де Тегисе ошарашенно села на землю, ничего не понимая, взмахнула рукой перед глазами, словно пытаясь прогнать призрак, и наконец едва слышно спросила:
— Хотите сказать, что он жив?
— Безусловно.
— Но где он?
— Этого я не знаю.
Он протянул руку и помог Ингрид подняться, потому что виконтесса, похоже, не только была неспособна понять, о чем он говорит, и даже не могла пошевелиться.
— Не понимаю, — со стоном пробормотала она. — Ничего не понимаю! Зачем нужна эта могила без тела и с подобной надписью?
— Потому что сообразительный паршивец наверняка хотел оставить послание, которое поймет только тот, кто любит его настолько, что придет помолиться на его могиле.
— Что за послание?
— Что он жив, собирается прожить еще сто лет и надеется, что его похоронят на Гомере.
— Но почему он выбрал такой странный способ?
— Потому что не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме нас, об этом узнал, — пожал плечами Луис. — Может, он стыдился того, что остался единственным выжившим, может, не хотел разглашать какой-то секрет. Не знаю! Знаю лишь то, о чем всего с помощью нескольких слов говорит мне эта могильная плита.
Ингрид с силой сжала его руку, выражение ее лица совершенно изменилось, словно она снова вернулась к жизни, а глаза вновь наполнились светом.
— Бог ты мой! — пробормотала она. — Если бы это было правдой! Если бы он был жив!
— Он жив! — уверенно ответил Луис де Торрес. — Головой готов поклясться.
— Но где он?
Он обвел широким жестом сельву, горы, пляж и бескрайний океан.
— Этого я не знаю. Может, где-нибудь в глубине этих земель, а может, в открытом море. Какая разница? — он схватил Ингрид за талию и приподнял как ребенка, чтобы она осмотрела окрестности. — Главное, что чертов Сьенфуэгос жив и однажды вернется!
«Ур-а-кан», что на местном наречии означает Дух Зла, осенью 1493 года пронесся над Гаити, оставив на своем пути трагический след смерти и разрушения, а свирепые воины кровожадного вождя Каноабо перебили тех немногих испанцев, что пережили безумную мощь стихии в полуразрушенном и незащищенном форте Рождества.
К счастью, коренные жители Гаити, безбородые туземцы, умели считать только до десяти; все, что больше, они просто называли словом «много». К тому же они едва ли могли отличить один труп бородатого чужака от другого такого же, и потому не догадались, что убили не всех врагов.
Одурманенный верной и молчаливой Синалингой, канарец Сьенфуэгос находился в полном неведении о тех печальных событиях, что произошли всего в пяти километрах от хижины, в погребе которой туземка скрывала его против воли. Когда неделю спустя он начал осознавать, что все еще пребывает в мире живых, а захватывающее путешествие в преисподнюю было всего лишь результатом чрезмерного употребления галюциногенных грибов, прежде всего он услышал крик новорожденного неподалеку от гамака.
Синалинга родила первого представителя новой расы на следующий день после гибели первого европейского поселения в Новом Свете и, как это часто бывает у большинства женщин, новорожденный немедленно завладел всем ее вниманием, хотя она, разумеется, по-прежнему чувствовала себя ответственной за безопасность отца своего ребенка.
— Твои друзья убиты, — сухо произнесла она, едва канарец достаточно пришел в себя, чтобы осознать эту страшную новость. — И хотя люди Каноабо вернулись в свои земли, ты по-прежнему в опасности.
Парень безропотно воспринял то, что в конце концов произошла ожидаемая уже много месяцев резня, хотя, конечно же, горевал о печальном финале мастера Бенито из Толедо, старика Стружки, агрессивного Кошака и даже тупого и напыщенного губернатора Араны, потому что за долгие месяцы все они превратились не только в товарищей по изгнанию и приключениям, но и почти в единственную его семью.
