«Почему эти люди не говорят о своей племяннице? — думал он. — Если бы говорили, я бы их слушал. Если б они о ней говорили, я б им сказал, что беспокоиться нечего, никто их не подозревает. Если бы они говорили со мной о ней… Господи, какой я дурак! Они — о ней, чтобы она перестала быть Камилой и ушла к ним, и я бы не мог о ней думать!.. Я, она, они… Какой дурак, господи! Она и они, а я — ни при чем, один, далеко, без нее…»
Дама, назвавшая себя доньей Худит, сидела на тахте и терла нос кружевным платочком в такт ожиданию.
— Так вы говорили… Я вам помешала… Простите…
— Мы…
— Да…
— Вы…
Все трое заговорили сразу, и после серии чрезвычайно вежливых — «Говорите, прошу вас!» — «Нет, вы, пожалуйста!» — слово по неизвестной причине осталось за доном Хуаном («Идиот!» — кричали глаза жены).
— Я рассказывал нашему другу, как мы с тобой были возмущены, когда узнали (приватным образом, совершенно приватным), что Эусебио участвовал в убийстве полковника Парралеса Сонриенте…
— О, как же, как же! — подхватила донья Худит, высоко вздымая холмы бюста. — Мы с Хуаном говорили, что генерал, мой зять, не имел никакого права позорить мундир таким невероятным преступлением! И представьте себе, в довершение всего теперь мужа замешивают в это дело!
— Я как раз объяснял дону Мигелю, что мы с братом давно разошлись, можно сказать — враждовали… да, мы были смертельными врагами. Он меня даже на портрете видеть не мог, а я — тем более!..
— Знаете, семейные дела, ссоры, размолвки… — прибавила донья Худит, пуская в плаванье по комнате глубокий вздох.
— Я так и думал, — сказал Кара де Анхель. — Но не забывайте, дон Хуан, что братьев связывают крепкие узы…
— Что я слышу, дон Мигель? Вы подозреваете меня в соучастии…
— Позвольте!..
— Вы не правы… — вмешалась донья Худит, потупив взор. — Любые узы рвутся, когда речь идет о деньгах. Грустно, по это так. Деньги сильнее уз крови!
— Разрешите мне кончить!.. Я говорил, что братьев связывают нерушимые узы, потому что, несмотря на серьезные разногласия между вами, генерал, оказавшись в безвыходном положении, сказал…
— Негодяй! Хочет меня замешать в свои преступления! Это клевета!
— Но речь совсем не об этом!
— Хуан, Хуан, дай же сеньору сказать!
— Он сказал, что поручает вам свою дочь, и просил меня переговорить с вами, чтобы здесь, в вашем доме…
На этот раз Кара де Анхель почувствовал, что его слова падают в пустоту. Ему на секунду показалось, что эти люди не понимают по-испански. Слова пропадали в зеркале, не задевая пузатого, чисто выбритого дона Хуана и донью Худит, возвышавшуюся над тачкой бюста.
— Именно вы должны решить, что ей делать…
— Ну, конечно… — Как только дон Хуан понял, что Кара де Анхель не собирается его арестовывать, к нему вернулся прежний апломб человека с положением. — Не знаю, что вам и сказать… все так неожиданно… О моем доме, разумеется, речи быть не может. Что поделаешь, нельзя играть с огнем! Здесь, у нас, этой несчастной было бы лучше всего… но мы не можем рисковать дружбой некоторых лиц… Вы понимаете, их бы чрезвычайно удивило, если б мы открыли двери незапятнанного дома перед дочерью того, кто враг Сеньору Президенту… И потом… известно, что мой знаменитый братец предложил… как бы сказать… да, предложил свою дочь личному другу Вождя Hарода, чтобы тот, в свою очередь…
— Он шел на все, только бы шкуру спасти! Еще бы! — вставила донья Худит, обрушивая холмы бюста в глубокий овраг нового вздоха. — Представьте, предложил дочь другу Сеньора Президента, чтобы тот ее предложил самому Президенту… Конечно, это гнусное предложение было отвергнуто. Тогда наш! «Князь Армии» — знаете, его так прозвали после той речи — увидел, что делать нечего, и сбежал, а дочку, видите ли, решил нам подсунуть! Конечно, чего же и ждать, если он не постеснялся запятнать честь мундира и навлечь подозрение на родных! Поверьте, нам это все нелегко. Бог свидетель, немало седых волос…
Молния гнева прорезала черную ночь, которую носил в своих глазах Кара де Анхель.
— Итак, говорить больше не о чем…
— Нам очень жаль, что вам пришлось беспокоиться… Если бы вы позвонили…
— Ради вас, — прибавила донья Худит, — мы бы с огромным удовольствием… поверьте… но, понимаете…
Он вышел молча, не глядя на них, под яростный лай собаки и грохот цепи.
— Я пойду к вашим братьям, — сказал он в передней.
— Не советую, — поспешно ответил дон Хуан. — Я, знаете, слыву консерватором, и то… А они — либералы!.. Подумают, что вы с ума сошли или просто шутите…
Он вышел на улицу вслед за гостем. Потом вернулся, тихонько запер дверь, потер толстые ручки… Ему захотелось кого-нибудь приласкать (только не жену!), и он погладил собаку, которая все еще лаяла.
— Если думаешь выйти, оставь собаку! — крикнула донья Худит из патио, где она подрезала розы, пользуясь предвечерней прохладой.
— Да, я сейчас…
— Тогда собирайся, а то мне еще надо помолиться. После шести часов нехорошо выходить на улицу.
