Военный прокурор выпил шоколад и дважды перевернул чашку, чтобы не осталось ни капли. Затем утер мушиного цвета усы рукавом рубахи, наклонился к лампе и заглянул в чашку — все ли выпил. Когда он сидел среди бумаг и засаленных кодексов, молчаливый, безобразный, близорукий и прожорливый, без воротничка, нельзя было понять, кто это — мужчина или женщина, он, лиценциат прав, дерево с листьями из гербовой бумаги, чьи корни пили соки из всех сословий, вплоть до самых униженных и нищих. Не было и не будет человека, столь приверженного к гербовой бумаге. Он поковырял пальцем в чашке — не осталось ли чего — поднял глаза и увидел, что в единственную дверь кабинета заглядывает служанка — жуткий, шаркающий призрак (она всегда волочила ноги, как будто ей были велики туфли: шарк-шарк, шарк-шарк).
— Выпил, значит, шоколад!
— Да, спасибо тебе большое. Очень вкусный. Ох, люблю глоточек хлебнуть!
— А чашку куда поставил? — спросила она, шаря в книгах, разбросанных на столе.
— Вон она! Не видишь, что ли?
— Ты лучше, посмотри, сколько в твоих ящиках гербовой бумаги набито. Схожу-ка я завтра, взгляну, не купят ли.
— Только ты поосторожней, чтобы никто не узнал.
— Что я, дура? Тут листов четыреста по двадцать пять сентаво и по пятидесяти листов двести. Я их вечерком подсчитала, пока утюги грела.
Стук в дверь прервал речи служанки.
— Ну и колотят, идиоты!.. — взвился прокурор.
— Они уж всегда… Пойду посмотрю — кто… Другой раз в кухне сидишь, и то слышно!
Последние слова служанка произносила на ходу. Она напоминала старый зонтик — головка маленькая, юбки длинные, выцветшие.
— Меня нету! — крикнул ей вслед прокурор.
Через несколько минут старуха вернулась, волоча ноги. В руке у нее было письмо.
— Ответа ждут…
Прокурор сердито разорвал конверт, взглянул на исписанный листок и, смягчившись, сказал служанке:
— Передай, что согласен.
Волоча ноги, служанка пошла передать ответ посланному мальчишке и запереть как следует окна.
Она не возвращалась долго — крестила двери. Грязная чашка все еще стояла на столе.
А прокурор, развалившись в кресле, внимательно перечитывал письмо. Один из коллег предлагал выгодное дельце. Лиценциат Видалитас писал:
— Скажи, чего еще нужно, а то я спать иду…
— Ничего не нужно, иди. Приятных сновидений.
— И тебе того же… Да упокоятся души чистилища!..
Пока она шаркала к дверям, прокурор смаковал цифру: единица… ноль… еще ноль… и еще ноль… и еще один ноль… Десять тысяч песо!
Старуха вернулась.
— Чуть не забыла, священник просил передать, завтра мессу раньше начнет.
— А, и правда, завтра ведь суббота! Разбуди меня пораньше, не забудь. Прошлую ночь не спал, боюсь — самому не проснуться.
— Разбужу, разбужу…
И вышла, волоча ноги. Потом вернулась. Забыла убрать грязную чашку. Уже разделась совсем, когда вспомнила.
— Ох, слава тебе, господи, вспомнила, — забормотала она. — А то уж… а то б… а то бы я… — она с трудом надела туфли, — а то уж я… — испустила глубокий вздох. — Убрала бы чашку — лежала бы спокойно в постели.
Прокурор не заметил ее появления. Он читал с упоением свой последний шедевр — процесс о побеге генерала Эусебио Каналеса. Четыре главных преступника: Федина Родас, Хенаро Родас, Лусио Васкес… — он облизнулся, — еще один, только его недоставало, Мигель Кара де Анхель.
Похищение дочери генерала, подобно черному облаку, что выпускает кальмар, когда на него нападают, было не более чем ловким маневром для отвода глаз. Показания Федины Родас бросают яркий свет на эту сторону дела. К моменту ее появления, то есть к шести часам утра, дом был пуст. Ее слова сразу показались мне достойными доверия, и я немного поднажал только для того, чтобы окончательно убедиться, поскольку они представляли неопровержимое доказательство преступных действий Кара де Анхеля. В шесть часов утра дом был пуст; с другой стороны, согласно донесению полиции, генерал вернулся домой в двенадцать часов ночи.
