— Мне бы только знать, что он невредим!..
— Вы присядьте, дон-н-н… — вмешалась хозяйка, подставляя ему скамеечку.
— Спасибо…
— Вам есть о чем поговорить, да и я вам вроде не нужна, так что я пойду, — посмотрю, что там с Лусио, а то как утром ушел, до сих пор его нет.
Фаворит чуть было не попросил ее не оставлять его вдвоем с Камилой.
Но хозяйка уже вышла в темный патио — переменить юбку, а Камила отвечала ей:
— Да вознаградит вас господь, сеньора, за все! Слышите?.. Она такая добрая, бедняжка! Все такое хорошее говорила! Что вы очень хороший, и богатый, и благородный, и она вас давно знает…
— Да, она добрая. Но все же при ней не все можно сказать, и нужно было, чтоб она ушла. О вашем отце известно одно: он бежал, и пока он не перейдет границу, вы не получите других сведений. Скажите, вы говорили о нем что-нибудь этой женщине?
— Нет, я думала — она все знает…
— Так вот, она не должна ничего знать.
— А мои дяди что сказали?
— Я не мог к ним зайти, узнавал о вашем отце. Но я предупредил, что буду завтра.
— Вы простите, что я вас утруждаю — ведь вы понимаете, мне там у них было бы спокойней. Особенно у дяди Хуана. Он — мой крестный, я ему всегда была как дочка…
— Вы часто виделись?
— Почти каждый день… Да… Почти… Если мы к нему не шли, он к нам приходил, с женой или один… Он у папы самый любимый брат. Папа всегда говорил: «Когда меня не будет, ты останешься с Хуаном. Ты должна любить и слушаться его как отца». Мы по воскресеньям всегда вместе обедаем.
— Что бы ни случилось, я хочу, чтоб вы знали одно: я вас здесь спрятал от полиции.
Никто не снимал нагара со свечи, и усталый свет расплывался, как взгляд близорукого. Незащищенный и полубольной в этом слабом свете, Кара де Анхель смотрел на Камилу, и она казалась ему очень бледной, одинокой, похожей на туземку, — быть может, из-за темного платья.
— О чем вы думаете?
Он говорил просто и спокойно.
— О папе, как ему там тяжело, в этих чужих местах… темно… Ну, как вам лучше сказать… Он голоден, и спать хочет, и пить… и никого нет… Да поможет ему пресвятая дева!.. У меня тут целый день горит свечка перед ее статуей…
— Не думайте о таких вещах, накликаете беду. Все должно идти, как предначертано. Разве могли мы думать, что нас сведет судьба, что я смогу помочь вашему отцу?..
Он взял ее руку, она не отняла, и оба долго смотрели на статую.
Неизвестно почему, как всегда в такие минуты, строки эти не давали покоя, стучали в такт их душам.
— Скажите мне… Наверное, папа уже совсем далеко… Когда же мы узнаем, приблизительно?..
— Понятия не имею. Это вопрос дней…
— Долго надо ждать?
— Нет…
— Может, дядя Хуан знает?
— Может быть…
— Почему вы так странно смотрите, когда я о них говорю?
— Ну, что вы! Ничего подобного. Напротив. Я думаю, без них моя ответственность была бы много тяжелее… Куда бы я вас отвел, если бы не они…
Он говорил о родственниках совсем иначе, чем о бегстве генерала. (Как он боялся, что генерал вернется под конвоем! А может быть, его принесут на окровавленной циновке…)
Внезапно распахнулась дверь. Влетела хозяйка. Засовы покатились по полу. Качнулось пламя свечи.
— Вы простите, что помешала… Лусио моего забрали! Мне соседка сказала, а тут и эта бумажка… В тюрьму повели. Все этот Родас, сопляк паршивый! То-то я весь день не в себе, сердце все тук да тук, тук да тук!.. Пошел, значит, и донес, что вы, мол, с Лусио увели нашу барышню…
Он не успел ее прервать. Горстка слов и взрыв… В одну секунду, меньше чем в секунду, взлетело на воздух все: Камила, он сам, бедная его любовь. Когда он пришел в себя, Камила отчаянно рыдала, зарывшись в подушку; а хозяйка говорила, не умолкая, рассказывала обо всех подробностях похищения и не понимала, что ее слова разрушают мир, ввергают в бездну, хоронят заживо его самого.
Камила долго плакала. Потом поднялась, как сомнамбула, и попросила хозяйку дать ей что-нибудь накинуть.
— Если вы порядочный человек, — сказала она Мигелю, когда хозяйка дала ей шаль, — отведите меня к дяде Хуану.
Он хотел сказать то, о чем нельзя говорить, то непроизносимое слово, которое бьется в глазах человека, пораженного судьбой в самое сердце надежд.
— Где моя шляпа? — глухо спросил он.
И со шляпой в руке пошел в глубину трактира — еще раз взглянуть на то место, где рухнули все иллюзии.
— Только, — сказал он у порога, — только я боюсь, не поздно ли…
— Мы же не к чужим идем. Я иду к себе. Я у всей родни — как дома.
Кара де Анхель мягко взял ее за руку и, словно вырвал у себя сердце, сказал жестокую правду:
— К ним идти нельзя. Они не хотят о вас слышать. Они отказались от брата. Мне это сказал сегодня ваш дядя Хуан.
