Еще мне было любопытно, станет ли Рубиновая как-либо шантажировать Леонида Георгиевича. Но я, пожалуй, не буду у нее это уточнять, а то еще подам дурную идею в ее и так беспокойную голову. Мало ли, вдохновится и похитит экс-супруга на предмет дачи показаний в прямом эфире.
После звонка я наконец немного расслабилась. Попросила Милу дать знать, если дамочка в моей комнате очнется. Тетушка клятвенно заверила, что немедля оповестит. После чего я с наслаждением влезла под душ и смыла с себя все пережитое. Затем переоделась в чистую одежду и насладилась тетушкиным обедом.
К папке с материалами, из-за которой случился весь этот сыр-бор, я не прикасалась. Я хорошо знаю, когда стоит любопытничать, а когда нет.
Лидия Ильинична проспала два часа. Проснувшись, она ушла сначала в ванную, потом в мою комнату. И чуть более бодрая и свежая вышла на кухню и попросила кофе и чего-нибудь пожевать. Вежливо и тихо. Вид у нее до сих пор был какой-то пришибленный. Первый раз я видела свою клиентку настолько выжатой и безэмоциональной. Она даже оставила без внимания свой индикатор прослушки – а ведь раньше чуть не в каждом помещении с ним сверялась.
Кстати, Людмила до сих пор не знала ее настоящего имени, а Ильинишна еще ни разу не появилась перед ней полностью в своем облике. Вот и сейчас, расправляясь с кофе и великолепной мясной запеканкой, она была в зеленом парике и даже сделала по-молодежному яркий макияж. Тени с блестками и ярко-розовый блеск для губ превращали ее вкупе с париком в этакого подростка-переростка.
После обеда мы удалились в мою комнату.
– Вы как? – побеспокоилась я. – Вид у вас не очень.
– Так себе. – Лидия Ильинична поежилась. – Евген, у тебя бывало так, что ты в школе на уроке сидишь, учитель песочит кого-то из одноклассников, и у тебя чувство такое… одновременно: «Как хорошо, что это не я!», и в то же время гаденькая такая гордость, мол, я-то себя хорошо веду, я молодец и со мной такого не будет.
– Бывало, но нечасто, – припомнила я. – Я в школе той еще оторвой слыла.
– А я вот сегодня почувствовала такое. Ленька же этого… то есть он его как, конкретно так ухайдакал?
– Врезал как следует. Но жить парень будет, – заверила я ее.
Конечно, я не знала наверняка… но лучше уж думать позитивно.
– И вот этот вот, которого Ленька, он же тот, который Рыбу-то…
Способность связно изъясняться, очевидно, временно покинула Ильинишну. Постстрессовое состояние – оно такое. На службе я видела, как некоторые мои коллеги после особо тяжелых заданий сутками не разговаривали. Реагировали на приказы, на обращение других людей, но говорить не могли, изъясняясь записками.
– Да, это второй нападавший, – подтвердила я. – Я только на квартире у Рыбы и вспомнила. Он показался мне знакомым, едва я его увидела, но – и на старуху бывает проруха. Не вспомнила сразу.
– Ну тут проруха еще не такая критическая, – слабо улыбнулась моя клиентка. – А Ленька-то… он и пальцем меня не трогал, веришь? А тут такое. Не думала, что он так может. Мне сейчас сразу и жутко, и при этом похлопать ему хочется и сказать, какой он молодец.
При этих ее словах мне вспомнилась реакция Куприянова на синяк экс-жены. Знал ли он точно, кто из двоих нанятых исполнителей врезал Лидии Ильиничне по лицу? Или же «прилизанному» досталось сразу и за Виктора Ивановича, и за Рубиновую?
Я понимала, о чем она говорит: о том чувстве, когда достаточно близкий человек либо вступается за тебя, либо делает с другими людьми такие вещи, от которых ты сама застрахована. Странная смесь защищенности, сопричастности и определенного превосходства, когда ты – на стороне сильного человека, сила которого никогда не будет направлена на тебя.
Но поддержать разговор на эту тему я не успела. Меня отвлек звонок на мобильник.
Шура Осколкин!
– Привет, – торопливо бросил он. – Слушай, тебе, наверное, интересно будет узнать, что мы нашли того второго типа, ну, та заварушка в подворотне, ты прикрыла какую-то дамочку, а седой дядька…
– Я помню, Шура, давай к делу. – Я решила сделать вид, что очень занята.
– Так вот, нашли, и это точно он…
– Поздравляю, – сухо перебила я. – Уже допрашиваете?
– Да какой там. – Шура сделал паузу, зашуршала обертка, он чем-то захрустел. Невнятно пробормотал: – Прости, с этим делом вообще пожрать не успел.
Спасибо, Александр, мысленно съязвила я, пока вы тут жрать изволите, я не знаю, что и думать по поводу обнаруженного преступника. Не допрашиваете, потому что мертв? Или потому что без сознания?
– Да что там с ним, в конце-то концов?! – не выдержала я.
Рядом со мной сидела напрягшаяся в ожидании известий Рубиновая. Спокойствия это не прибавляло.
– Живой, только без сознания, ребра сломаны, сотрясение мозга, как врач сказал, и дымом надышался.
– Сам надышался? – с иронией уточнила я, ничем не выдав эмоций.
