Серафина полностью

Быстро и четко выстреливаю огненным шаром, метя в тонкую опору под ледяной стеной. Это нарушает баланс всей конструкции. Под моим отцом распахивается трещина; лед с натужным криком сползает с вершины. Я отпрыгиваю с его пути и торопливо бросаюсь вниз по морене, спотыкаясь о булыжники до тех пор, пока не удается оттолкнуться и взвиться в воздух. Вместе с потоками воздуха, вызванными развалом ледника, кругами поднимаюсь вверх. Нужно изо всех сил лететь куда угодно, прочь отсюда, но я не могу решиться оставить его. Я должна увидеть, что сделала: это моя боль, я ее заслужила и буду нести с собой до конца своих дней.

Мы оба это заслужили.

В соответствии с моими вычислениями, его тяжесть и температура сделали лед слишком мягким и скользким, чтобы когти могли хорошо зацепиться. Он не сумел оттолкнуться вовремя и упал в разлом. Сверху — с участка, который я не приняла в расчет, — на него упал ледяной шип, придавив крыло. Возможно, что и проткнув. Кружу над ним, стараясь понять, мертв ли он. Пахнет кровью — серой и розами, — но он рычит и бьется, следовательно, жив. Включаю все квигские устройства, какие только есть у меня при себе, и скидываю на него; они мерцают в лунном свете, и скорее всего издалека кто-нибудь примет их за сокровища. Его найдут.

Кружу в небе, прощаясь с Танамутом — со скалами, небом, водой, со всем драконьим народом. Я отреклась от отца, разбила свою семью, обещания, все. Я теперь предатель.

Ох, Орма… Берегись его.

Балдахин постели танцевал призрачную сарабанду в потоках теплого воздуха. Какое-то время я смотрела на него невидящим взглядом, чувствуя, будто меня раздавили и вынули кости.

Каждое следующее воспоминание матери заполняло пробелы, помогая понять, какой она была. Первое из них, увиденное так давно, сорвало чешую с моих невидящих глаз и разрушило мой покой, как я думала, навсегда. Следующее наполнило меня отвращением к ее бездумному эгоизму, сейчас я уже могла себе в этом признаться. После третьего я ей завидовала, но теперь… что-то изменилось. Не она — мертвеца изменить нельзя — а я сама. Я изменилась. И, поняв причину, крепко прижала ноющее левое запястье к груди.

На этот раз я почувствовала ее мучения, и мои собственные отозвались эхом. Она предпочла папу семье, стране, собственному племени, всему, с чем выросла. Она любила Орму — насколько драконы могут любить — и это сильно помогло мне проникнуться к ней симпатией. Что же до звенящей пустоты в нутре, то она была мне особенно знакома.

— Я думала, никто больше такого не чувствовал, матушка, — прошептала я балдахину. — Я думала, что совсем одна — и что немного сошла с ума.

Перина прекратила попытки меня проглотить, теперь она больше походила на облако, которое поднялось навстречу ослепительному прозрению: она раскрыла существование заговора против ардмагара. Пусть это тяжело, пусть Киггс презирает меня, а ардмагар клянет, я не могу копить эти слова.

Но кому можно было рассказать?

Киггс на меня сердился. Глиссельда стала бы допытываться, откуда я узнала и почему не рассказала раньше. Наверное, можно было соврать, сказать, что Орма только что признался мне, но одна только мысль об Орме отозвалась в сердце болью.

Нужно сказать ему. Мне вдруг стало ясно, что он хотел бы это знать.

Я поднялась с первыми лучами солнца и села за спинет, обняв себя руками, чтобы прогнать утренний холод. Сыграла аккорд Ормы, не представляя, ответит он или уже отправился в неизвестном направлении.

Котенок с гудением ожил.

— Я здесь.

— Эта информация составляет восемьдесят три процента того, что я хотела знать.

— А остальные семнадцать?