От этой пещеры у меня начинается клаустрофобия. Как квигутлям удается забиваться в трещины в скале и не сходить с ума? Может быть, и не удается. Отвлекаю себя размышлениями: о детеныше-брате, который учится в Нинисе и будет цел, если останется там, о самой короткой дороге обратно в Горедд и о Клоде, которого люблю. В естественном обличии я не чувствую любви, но помню ее и хочу вернуть. От огромной пустоты, оставшейся на месте этого чувства, меня передергивает.
Эх, Орма. Ты не поймешь, что со мной случилось.
Наступает ночь, мерцающий голубой лед чернеет. В пещере слишком тесно, не развернуться — я не так гибка и проворна, как иные драконы — поэтому приходится пятиться, шаг за шагом, обратно по скользкому проходу. Кончик хвоста высовывается в ночной воздух.
Чую его слишком поздно. Отец кусает меня за хвост, чтобы вытащить из пещеры, а потом за загривок, в наказание.
— Генерал, приведи меня в ард, — говорю я, терпя еще три укуса.
— Что ты слышала? — рычит он.
Нет смысла притворяться, что ничего. Он воспитывал меня наблюдательной и далеко не дурой, а мой запах в проходе уже давно сказал ему, как долго я подслушивала.
— Что генерал Акара внедрился к гореддским рыцарям, и его действия привели к их изгнанию. — Это лишь самая малость; мой собственный отец вступил в предательский заговор против нашего ардмагара. Произносить это вслух отвратительно.
Он плюет огнем на ледник, обрушив вход в пещеру.
— Я мог похоронить тебя там заживо. Но не стал. Ты знаешь, почему?
Тяжело все время изображать покорность, но мой отец не приемлет иного поведения от детей, а он превосходит меня более чем в одном отношении. Настанет день, когда сила разума будет значить больше физической силы. Такова мечта Комонота, и я в нее верю, но пока что приходится клонить голову. Драконы меняются медленно.
— Я позволил тебе жить, потому что знаю: ты не расскажешь ардмагару о том, что слышала, — говорит он. — Никому не расскажешь.
— На чем основывается это предположение? — Распластываюсь сильнее. Я не представляю угрозы.
— Твоя верность и фамильная честь должны быть достаточным основанием, — кричит он. — Но ты признаешь, что их для тебя не существует.
— А если я верна своему ардмагару? — Или, по крайней мере, его идеям.
Отец плюет огнем мне под ноги; отпрыгиваю, но чувствую запах подпаленных когтей.
— Тогда подумай вот о чем, Линн: мои друзья среди цензоров говорят, что ты в опасности.
Официально я ничего не слышала, но уже давно ожидала. И все же раздуваю ноздри и поднимаю шипы на голове, словно я изумлена.
