– Это мне не подходит, ардмагар. Они неизбежно удалят и воспоминания, а это повредит моим исследованиям. Но что, если я поймаю Имланна? – Орма, похоже, не знал, когда надо остановиться. – Возможно, это докажет мою верность или поставит государство в долг…
– Государство не возвращает долги таким образом, как тебе хорошо известно, – перебил Комонот.
От того, как он торопился, я встрепенулась. Это точно было вранье.
– Базинда не должны были пускать к нам, но он здесь, – рявкнула я. – Эскар ясно сказала, что этим оказали услугу его матери, которая сдала своего мужа.
– Я не помню такого случая, и он, конечно, не является принятой линией поведения, – отрезал Комонот предупреждающим тоном.
– Серафина, – сказал Орма, почти коснувшись ладонью моей руки.
Но я проигнорировала его. Я еще не закончила.
– Хорошо. Зовите это исключительными обстоятельствами, но неужели нельзя сделать исключение и для моего дяди, который не совершил ниче…
– Ученый Орма, кто это? – воскликнул ардмагар, резко поднимаясь на ноги.
Я повернулась к дяде, раскрыв рот. Глаза его были зажмурены, пальцы сложены под подбородком, будто он молился. Орма глубоко вдохнул через нос, открыл глаза и сказал:
– Серафина – дочь моей безымянной сестры, ардмагар.
Комонот пугающе выкатил глаза.
– Нет… Не с этим…
– Да, с ним. С человеком К…
– Не произноси его имя, – приказал ардмагар, вдруг обратившись в самого бесстрастного из саарантраи. Мгновение он помедлил, размышляя. – Ты доложил, что она умерла бездетной.
– Да, доложил, – сказал Орма. Сердце мое дрогнуло вместе с его голосом.
– Цензоры знают, что ты солгал, – проницательно заметил ардмагар. – Вот она, метка на тебе. Вот почему тебя не отпустят. Странно, что об этом не доложили в Кер.
Орма пожал плечами.
– Как вы сказали, ардмагар, цензоры вам не подчиняются.
– Они нет, а вот ты – да. С этого момента твоя исследовательская виза отозвана, саар. Ты вернешься на родину и поставишь себя в очередь на иссечение. Неявка к хирургам в течение недели приведет к объявлению
– Да.
Комонот оставил нас. Когда я повернулась к Орме, во мне так кипели гнев, ужас и горе, что мгновение я не могла говорить.
– Я думала, он знает! – воскликнула я. – Эскар знала.
– Эскар раньше была цензором, – тихо сказал Орма.
Я всплеснула руками в бессильном отчаянии, шагая вокруг него; Орма стоял очень-очень неподвижно, глядя в никуда.
– Прости, – сказала я. – Это я виновата. Я всегда все порчу, я…
– Нет, – ровно перебил Орма. – Я должен был отослать тебя из комнаты.
– Я подумала, ты хочешь меня представить, как представил Эскар!
– Нет. Я задержал тебя, потому что… Хотел, чтобы ты была здесь. Я думал, это поможет. – Он выпучил глаза, ужаснувшись самого себя. – Они правы. Эмоциональный ущерб уже непоправим.
Мне так сильно хотелось коснуться его плеча или взять за руку, чтобы он почувствовал, что не одинок в мире, но нельзя было этого делать. Орма бы стряхнул мою руку, как комара.
И все же он взял меня за локоть и хотел, чтобы я осталась. Едва сдерживая слезы, я спросила:
– Так ты отправишься домой?
Он посмотрел на меня так, будто у меня голова отвалилась.
– В Танамут? Ни за что. Нет, для меня это не просто вопрос вычищения эмоционального мусора. Болезнь въелась слишком глубоко. Они вырежут все воспоминания о Линн. Все воспоминания о тебе.
– Но ты будешь жить.
Орма поднял брови.
– Если Имланн сумел прожить на юге шестнадцать лет, думаю, хоть сколько-нибудь и я продержусь. – Он повернулся, чтобы уйти, но потом передумал. Снял серьгу и снова отдал мне. – Она еще может тебе понадобиться.
– Пожалуйста, Орма, я уже и так втянула тебя в такие неприятности…
– …что дальше уже некуда. Бери. – Он испепелял меня взглядом, пока я не повесила серьгу обратно на грудь. – Ты – все, что осталось от Линн. Ее собственный народ отказывается даже произносить ее имя. Я… я ценю твое существование.
Я потеряла дар речи, Орма поразил меня в самое сердце.
По своему обыкновению, он ушел, не прощаясь. Лишь тогда полная тяжесть всего, что произошло за эту самую длинную ночь в году, рухнула прямо мне на плечи, и я очень долго стояла, уставившись в пустоту.
После целой ночи, проведенной на ногах, я едва доковыляла до постели.
Обычно днем спать у меня не выходит, но в этот раз, по правде говоря, даже не хотелось просыпаться. Бодрствовать сейчас было отчетливо неприятно. Каждая клеточка болела, вдобавок стоило перестать мучиться мыслями о дяде, как из головы не шел Люциан Киггс.
Во второй половине дня меня разбудил возмущенный стук в дверь. Я заснула прямо в одежде, так что просто скатилась с кровати и поплелась открывать, едва разлепив глаза. Мимо меня властно проскользнуло мерцающее, жемчужно-переливчатое создание: принцесса Глиссельда. Нечто более нежное и ласковое – это оказалась Милли – усадило меня на стул.
– Что ты сделала Люциану? – вопросила Глиссельда, нависнув надо мной и уперев руки в бока.
