Не в силах до конца проснуться, я уставилась на нее недоуменным взглядом. Да и что мне было сказать? Что я спасла ему жизнь и заставила меня ненавидеть – и все это разом? Что чувствовала нечто запретное и горько сожалела об этом?
– Совет только что разошелся, – сказала она, меряя комнату шагами – до очага и обратно. – Люциан рассказал нам всем о вашей встрече с драконом, о том, как храбро ты убедила его не убивать вас. Вы просто парочка сыщиков-героев!
– И что решил совет? – прохрипела я, потирая глаз запястьем.
– Решил послать туда отряд драконов – мы его назвали пти-ард [1] – во главе с Эскар. – Говоря, она теребила в пальцах длинную нитку жемчуга, завязывая ее в большой узел. – Им приказано оставаться в своих саарантраи, если только не возникнет чрезвычайной ситуации; начнут они с гнездовья грачей, потому что там Имланн точно недавно был, и попытаются напасть на его след. Но вот, видишь ли, что меня озадачивает…
Она нахмурилась и потрясла в мою сторону завязанным ожерельем.
– Ты проявила такие познания, такую находчивость. Надо было бы ждать, что Люциан будет петь тебе хвалы в купол Небес. А он не поет. Мне известно, что он арестовал тебя под каким-то ничтожным предлогом. Видно, что он злится, но не говорит почему. Заперся в своей гадкой башне. Как мне вас примирить, если я не знаю, что происходит? Я не потерплю, чтобы вы ругались!
Должно быть, меня слегка пошатнуло, потому что Глиссельда воскликнула:
– Милли! Сделай бедняжке чаю!
Чай помог, хотя вместе с тем, кажется, увлажнил глаза.
– Глаза слезятся, – сказала я, просто чтобы прояснить ситуацию.
– Ничего, – отреагировала Глиссельда. – Я бы тоже плакала, если бы Люциан так на меня сердился.
Я не могла придумать, что ей сказать. Со мной такого никогда раньше не случалось: я всегда знала, что можно рассказывать, а что нельзя, и хоть мне не нравилось врать, но и бременем ложь никогда не была. Я попыталась вспомнить свои правила: чем проще, тем лучше.
– Он сердится, – сказала я дрогнувшим голосом, – потому что я ему соврала.
– Да, Люциан на такое обижается, – глубокомысленно кивнула Глиссельда. – А почему ты соврала?
Я уставилась на нее так, словно она спросила, почему я дышу. Нельзя же было говорить ей, что вранье было для меня не действием, а скорее состоянием, натурой? Или что я хотела убедить Киггса, что я человек – лишь бы только он не боялся меня, потому что там, среди снега и пепла, я поняла, что…
Даже мысленно произнести это слово в присутствии его невесты было невозможно, и это снова была ложь. Замкнутый круг вранья никогда не заканчивался.
– Мы… мы так испугались, столкнувшись с Имланном, – пробормотала я. – Я что-то говорила, не задумываясь, пытаясь успокоить его. Если честно, я в тот момент вообще забыла, что у меня с собой…
– Вот, я вижу в твоем лице искренность. Скажи ему то же самое, и все образуется.
Вообще-то я уже сказала ему ровно то же самое – более или менее – и вышло только хуже.
Принцесса Глиссельда шагнула к двери, Милли, словно тень, держалась за ее спиной.
– Вы встретитесь и помиритесь. Я все устрою.
Я поднялась и сделала реверанс. Она добавила:
– Кстати, ты должна знать: графа Йозефа вчера весь день не было во дворце. Люциан упомянул о твоих подозрениях, и я заставила его поспрашивать людей. Апсиг утверждает, что навещал любовницу в городе, но имени так и не назвал. – Она выглядела почти виновато. – Я и правда упомянула на балу о вашей вылазке. Он хотел знать, почему Люциан с тобой разговаривает. Возможно, это было опрометчиво. Но, – добавила она, снова просветлев, – теперь мы за ним следим.
Девушки попрощались, и вдруг Глиссельда остановилась в дверях, подняв палец, как если бы собиралась меня отругать.
– Нельзя, чтобы вы с Люцианом враждовали! Я без тебя не могу!
Когда она ушла, я уползла в дальнюю комнату и хлопнулась обратно на кровать, жалея, что не способна разделить ее оптимизм. Стала бы она так стараться нас помирить, если бы знала то невысказанное, что таилось в моем сердце?
