Только это и нарушало ощущение триумфа от победы над Магистром — хотя самым молодым и самым слабым из всех, но все-таки.
История дальнейших блужданий Тофаниаха Плюща, Синего Магистра по коридорам Одонара не сохранилась в источниках письменных. Но зато намертво отпечаталась в его памяти. Вокруг были ступени и стены, стены и ступени, и запертые двери, и ощущение чужого взгляда, который упирается в лопатки. Росло желание просадить эти стены насквозь, он так и сделал пару раз, но за ними были пустые помещения или другие стены, а потолок над головой угрожающе покряхтывал. В конце концов Магистр просто брел и брел, тупо дергая за ручки дверей, покорно спускался и поднимался по ступеням, и ощущение собственного поражения становилось все горше. Ноги начали уставать, виски — тупо ныть, глазам до полуслепоты приелись картины с изображениями поля Альтау. Наконец, когда он утратил ощущение времени и пространства и собирался позвать на помощь, нашлась лестница, вывела его куда-то высоко, и там внезапно нашлась открытая дверь, которую Магистр поспешно толкнул.
Он успел увидеть белое платье и золотые с алым локоны, а потом захлопнул дверь и рванул от нее изо всех оставшихся сил, всё равно, куда. Синий хорошо помнил рассказ Алого Магистра о том, как Лорелею пытались выселить из из Одонара. Мощь всех Магистров была ничем против «слепой» магии бывшей богини.
И теперь он шел по какому-то очередному, вполне мирному и узнаваемому коридору, устало ласкал пострадавшие усы и мог думать только о том, что чудом остался в живых. И вдруг услышал то, что уже почти не надеялся услышать: человеческий голос.
— Думаю, инспекция закончилась, — заметил голос у него из-за спины, — видите ли, ночная радуга входит в первую фазу, а у вас не осталось ни одного инспектора. И они даже претензии нам не заявили.
— Макс Февраль, — разворачиваясь, пробормотал Синий Магистр (новости о прозвище Макса расползлись мгновенно, а всего-то и стоило Кристо разок перемолвиться с Хетом). — Так значит, они все бежали?
Самозваный Оплот Одонара чуть пожал плечами, как бы говоря: «А как же иначе»? Рядом с Ковальски стоял взволнованный Мечтатель, пряди его парика спутались и от этого смотрелись куда более естественно.
— Вы должны понять… причины, — заговорил он, — опасность, которая таится в искушении силой вещей, силой артефактов…
— Я понимаю, что Одонар недоступен, — перебил его Синий, — и хранит свои тайны едва ли не лучше, чем прежде. Вы позволите мне остаться на ночь? У меня ни малейшего желания лететь отсюда ночной порой. Можете не ждать от меня никаких поползновений, и в конечном счете я уверен, что ночью вы защищаете Одонар так же, как днем.
Макс Ковальски не моргнул и глазом.
— Разумеется.
Сапфириат принял это за приглашение остаться и не спеша двинулся дальше по коридору. К нему начала возвращаться жизнь, а отчасти — даже высокомерие.
— Это была весьма интересная защита, — признал он снисходительно, — знаете, Февраль… ваши стратегии могут пригодиться в Семицветнике, даже очень. И если бы вы не отказались поделиться ими…
— Семицветник и без того взял из моего мира слишком много — для такой страны, как Целестия, — отозвался Макс. — Есть вещи, которые должны оставаться в вашем мире, а есть то, что должно оставаться в моем.
Синий Магистр остановился и какое-то время вглядывался в его лицо с довольно непонятным выражением — как будто даже с жалостью.
— Сколько вам лет? — наконец спросил он.
— Сорок.
— Знаете, Макс… до сорока одного вы не доживете.
Магистр посчитал это достаточным пожеланием спокойной ночи и не сказал больше ничего.
Шаг. Шаг. Шаг.
На каком-то из этих шагов нужно сделать вдох, но это почти невозможно: там, внутри, открытая, замерзшая рана, и даже самая маленькая порция воздуха словно раздирает ее края, углубляет ее, усугубляет.
Но без воздуха она упадет, а потому — вдох и невероятная, скручивающая и раздирающая боль внутри. Пространство вокруг подергивается дымкой тумана, она встряхивает головой, отгоняя дымку, и откуда-то сбоку медленно выплывает колышущаяся, неверная тропа под ногами.
И — шаг. Мгновенно, но мощно собраться с силами и толкнуть себя вперед в очередной бесполезный раз; она бредет и бредет по этому призрачному безжизненному лесу, цепляясь онемевшими пальцами за шершавые, грубые стволы. Вечность, кажется, выглядит именно так — проклятая вечность, которой так боятся в Целестии: это путь без цели в никуда из ниоткуда.
Шаг, спотыкающийся и неверный, и выдох — такой же болезненный, как и вдох. Воздух внутри смерзся в склизкую ледяную массу и теперь потихоньку вытекает из губ — и где-то внутри нее еще есть ненависть к этому воздуху. Потому что его нужно еще раз вдохнуть.
А так просто было бы упасть — и…
Артефакт. Это осталось в ней кроме ненависти. Артефакт. Артефакт… слово вызывает в памяти испуганное лицо какой-то девчонки на арене, поднятые руки, которыми девчонка хочет заслониться от чего-то… Когда же и где это было? Что такое этот самый артефакт?
