Приехав домой, где его встретили Эстер и Бесси и обе протянули руки, чтобы помочь снять пальто, Найтен на время забыл о неприятностях.
– Ну-ну, девочки! Дайте человеку хотя бы самому раздеться! Осторожнее, Бесси, чуть тебя не задел!
Он продолжал без умолку говорить, стараясь отвлечь их от темы, о которой все трое неотрывно думали, но отвлечь надолго не удалось, и вскоре, отвечая на вопросы жены, Найтен поведал куда больше, чем собирался, и вполне достаточно, чтобы глубоко огорчить своих слушательниц. И все же о худшем крепкий старик умолчал.
На следующий день Бенджамин на неделю-другую приехал домой перед путешествием в Лондон. Отец держал сына на расстоянии и обращался с ним сдержанно и серьезно. Бесси, поначалу не скрыв гнева и наговорив немало обидных слов, вскоре раскаялась, а затем расстроилась из-за того, что дядюшка так холоден с кузеном, который скоро уедет. Тетушка нервно суетилась по хозяйству, словно боялась задуматься о прошлом или будущем. Только раз-другой, подойдя сзади к сидевшему сыну, неожиданно склонилась, поцеловала в щеку и погладила по волосам. Потом, спустя много лет, Бесси вспомнила, как однажды Бенджамин раздраженно отстранился и пробормотал слова, которые тетушка, к счастью, не услышала в отличие от нее: «Неужели нельзя оставить меня в покое?»
К кузине Бесси Бенджамин относился достаточно любезно. Вряд ли какое-то другое слово точно передаст его манеру: она не была ни теплой, ни нежной, ни родственной, но подразумевала грубоватую вежливость к молодой хорошенькой женщине. Этой вежливости не хватало во властном и ворчливом обращении с матерью и угрюмом молчании с отцом. Раз-другой Бенджамин даже отважился сделать Бесси комплимент по поводу ее внешности.
– Неужели мои глаза настолько изменились с тех пор, как ты видел их в последний раз, чтобы так о них говорить? – изумленно спросила девушка. – Лучше бы помог матушке, когда та в сумерках уронила вязальную спицу и не смогла найти.
Бесси вспоминала комплимент собственным глазам еще долго после того, как Бенджамин его сделал и даже успел забыть их цвет. Оставшись одна, не раз снимала со стены небольшое овальное зеркало, всматривалась в глаза и бормотала:
– Какие красивые мягкие серые глаза! Какие красивые мягкие серые глаза! – А потом внезапно покрывалась нежным румянцем, смеялась и вешала зеркало на место.
После отъезда Бенджамина в далекий неведомый Лондон Бесси старалась не вспоминать о том, что противоречило ее пониманию сыновних чувств и сыновнего долга перед родителями. Ей пришлось забыть многое из того, что приходило на ум. Например, кузен решительно отказывался от домотканых самодельных рубашек, которые они с матушкой с такой радостью для него шили. Конечно, он не мог знать – и любовь ей это подсказывала, – насколько ровно и гладко прялись нити; как, недовольные отбелкой пряжи на солнечном лугу, после возвращения полотна от ткача они заново раскладывали его на мягкой летней траве и, когда не выпадали росы, по ночам старательно поливали из лейки. Бенджамин не знал – потому что не знал никто, кроме самой Бесси, – как много неудачных, кривых или слишком крупных стежков, сделанных тетушкой из-за слабеющего зрения (хотя та упорно выполняла ответственную работу), Бесси по ночам тайно распарывала в своей комнате и исправляла тонкими ловкими пальчиками. Да, всего этого Бенджамин не знал, да и не мог знать, иначе никогда бы не пожаловался на грубую ткань и старинный фасон и не попросил бы у матушки денег из небольшого запаса на масло и яйца, чтобы купить в Хайминстере модные тонкие рубашки.
Когда однажды матушкин золотой запас был обнаружен, Бесси повезло не знать, как неточно та считала деньги, путая гинеи с шиллингами и наоборот, так что в старом черном безносом чайнике сумма редко оказывалась постоянной. И все же этот сын, эта любовь, эта надежда обладала странной, несравненной властью над всеми членами семьи. В последний вечер перед отъездом Бенджамин сидел между отцом и матерью, оба держали сына за руку, а Бесси приютилась на маленькой скамеечке, склонила голову на колени тетушки и время от времени посматривала на кузена, как будто пытаясь хорошенько запомнить его лицо, а когда взгляды встречались, тихо вздыхала и отводила глаза.
Той ночью отец и сын долго сидели вдвоем, когда женщины уже легли, хотя и не спали. Я готова поклясться, что седовласая мать не сомкнула глаз вплоть до поздней осенней зари, а Бесси слышала, как дядюшка медленными тяжелыми шагами поднялся по лестнице и направился к служившему домашним банком старому чулку, а потом долго считал золотые гинеи. В какой-то момент наступила пауза, но ненадолго: словно решив проявить щедрость и увенчать дар еще несколькими монетами, дядюшка продолжил считать. Через некоторое время мужчины о чем-то тихо поговорили и наконец отправились спать. Комнату Бесси отделяла от спальни кузена лишь тонкая перегородка, и последнее, что услышала девушка, прежде чем заплаканные глаза сомкнулись, – это мерное позвякивание монет, как будто Бенджамин развлекался, перебирая подарок отца.
