И она немедленно занялась приготовлением обильного завтрака из самых сытных и питательных блюд. Сам же Манассия сидел неподвижно – усталый и растерянный, с трудом возвращаясь в нормальное состояние.
Пруденс делала все что могла, стараясь, чтобы матушка и брат поскорее ушли, и только Фейт стояла в стороне, молча наблюдая за происходящим, и кипела от гнева.
Как только Грейс и Манассия отправились на мрачное, роковое действо, Фейт покинула комнату. Она не притронулась ни к еде, ни к питью, да и все остальные чувствовали себя очень плохо. Как только сестра поднялась наверх, Пруденс подбежала к скамье, где Лоис оставила плащ с капюшоном:
– Кузина, позволь взять твою накидку. Я еще никогда не видела, чтобы кого-то вешали. Не понимаю, почему мне нельзя пойти. Постою где-нибудь в отдалении: никто меня не узнает, а домой вернусь задолго до мамы.
– Нет! – решительно отказала Лоис. – Это невозможно. Твоя мама очень огорчится и рассердится. Вообще странно, что тебя влечет к зрелищам такого рода.
Она крепко прижала плащ, который девочка упрямо пыталась вырвать, к груди.
На шум в гостиную вернулась Фейт и холодно, враждебно улыбнулась:
– Прекрати, Пруденс. Перестань с ней бороться. Она купила успех в этой жизни, а мы – всего лишь ее рабы.
– Ах, Фейт! – воскликнула Лоис, выпустив из рук плащ и обернувшись со страстным упреком во взгляде и голосе. – Что плохого я сделала, чтобы ты так говорила обо мне? Ты, кого я люблю как родную сестру?
Тем временем Пруденс воспользовалась моментом и поспешно надела слишком большую накидку, которая показалась ей надежной маскировкой, но, сделав несколько шагов к двери, запуталась в длинных полах, упала и больно ударилась рукой о косяк.
– В следующий раз осторожнее обращайся с вещами ведьмы, – посоветовала Фейт таким тоном, словно сама не верила своим словам, а руководствовалась ревнивой ненавистью ко всему миру.
Пруденс потерла ушибленную руку и воровато взглянув на кузину, повторила негромко и состроила детскую гримасу:
– Ведьма! Лоис, ты ведьма!
– Тише, Пруденс! – попыталась успокоить ее та. – Нельзя бросаться такими опасными словами. Дай-ка лучше посмотрю, что с рукой. Плохо, что ты больно ударилась, но зато не ослушалась маму.
– Прочь, прочь! – отпрянув, закричала Пруденс. – Я и правда ее боюсь, Фейт. Встань между мной и ведьмой, не то брошу в нее скамеечку.
Фейт ответила недоброй усмешкой, но даже не попыталась успокоить младшую сестру, которую сама же и испугала. В этот миг зазвучал колокол и оповестил, что индианка Хота повешена. Лоис в отчаянии закрыла лицо ладонями, даже Фейт побледнела еще больше и со вздохом произнесла:
– Бедная Хота! Но смерть – лучший исход.
Одна лишь Пруденс осталась равнодушной к мыслям, рожденным тяжелым монотонным звуком. Напротив, девочка обрадовалась возможности выйти из дому, прогуляться по улице, увидеть, что происходит, услышать новости и освободиться от внушенного кузиной страха. Она молнией взлетела по лестнице, схватила собственную одежду, снова спустилась, промчалась мимо молившейся Лоис и поспешно юркнула в двигавшуюся к молельному дому толпу. Вскоре вышли Фейт и Лоис, однако не вместе, а врозь. Фейт настолько откровенно избегала общества кузины, что, опечаленная и униженная, та не смела идти рядом и шагала в отдалении, проливая тихие горькие слезы: поводов этим утром представилось немало.
Молельный дом оказался до отказа забитым людьми. Как иногда происходит в подобных случаях, самая плотная толпа собралась у входа – просто потому, что те, кто пришел раньше, не увидели свободного пространства впереди. Они толкали и теснили новоприбывших, так что в результате давки Фейт, а следом за ней и Лоис оказались на самом видном месте в центре зала, где можно было только стоять. Здесь возвышалась кафедра, уже занятая двумя священниками в торжественном облачении, а еще несколько одетых подобным образом пасторов стояли рядом, протянув руки к кафедре и как будто не получая поддержку, а поддерживая. Грейс Хиксон важно сидела на собственной скамье с сыном: видимо, рано ушли с казни. Тех, кто присутствовал при повешении ведьмы, не составляло труда определить по выражению лиц. Все они выглядели потрясенными до оцепенения, в то время как толпа, не видевшая казни, волновалась, шумела и толкалась. Вскоре по залу пронесся слух, что стоявший на кафедре рядом с пастором Таппау священник не кто иной, как сам доктор Коттон Мэзер, приехавший из Бостона специально для того, чтобы помочь в избавлении Салема от ведьм.
