А что же Манассия? Где он стоял? Что говорил? Вы, конечно, помните, что крик, обвинение, мольба невинной жертвы – все это произошло среди шума и толчеи толпы, собравшейся ради поклонения Господу, но оставшейся ради наказания несправедливо осужденной Лоис Барклай. До сих пор Лоис лишь изредка видела Манассию, который явно пытался пробиться вперед, но матушка словом и делом сдерживала сына так упорно, как только могла. Лоис не впервые замечала, насколько старательно тетушка поддерживала среди земляков приличную репутацию сына, защищая его от малейших подозрений в припадках излишнего возбуждения и в зарождающемся безумии. В те дни, когда Манассия воображал, что слышит пророческие голоса и наблюдает пророческие видения, матушка делала все что могла, чтобы никто, кроме родных, его не видел. И вот сейчас Лоис хватило одного взгляда на бледное, измененное силой переживания лицо среди других – просто грубых и злых, – чтобы понять: кузен впал в то опасное состояние, которое вряд ли удастся скрыть от окружающих. Как бы ни уговаривала Грейс сына, все напрасно. Уже в следующий миг молодой человек оказался возле Лоис и сбивчиво, то и дело заикаясь от волнения, принялся давать невнятные свидетельства, вряд ли способные помочь даже в спокойной обстановке суда, и уж тем более подливавшие масла в огонь в обстановке всеобщей ненависти.
– Ее место в тюрьме! Поймать всех ведьм! Грех проник во все дома! Сатана уже среди нас! Казнить и не жалеть! – требовала толпа.
Напрасно доктор Коттон Мэзер возвышал голос в истовых молитвах, признавая вину подозреваемой в колдовстве девушки. Никто не слушал; все спешили немедленно отправить Лоис в застенок, как будто боялись, что она исчезнет прямо перед глазами. Она – бледная, дрожащая, зажатая в тисках беспощадных мужских рук, с огромными от страха глазами, время от времени блуждающими в поисках хотя бы одного сочувствующего лица: единственного среди сотен яростных, – которого не существовало. Пока кто-то ходил за веревками, а кто-то тихо нашептывал испуганной Пруденс новые жалобы и обвинения, Манассия снова привлек внимание. Обращаясь к доктору Коттону Мэзеру и пытаясь довести до его сведения очередной пришедший в голову аргумент, он заявил:
– Сэр, в этом деле, будь она ведьмой или нет, конец предсказан мне пророческим духом. Следовательно, досточтимый сэр, если событие известно духу, значит, оно предрешено Божьим советом. Так за что же наказывать ту, которая не имеет свободной воли?
– Молодой человек! – ответил доктор Мэзер, наклонившись с кафедры и очень строго глядя на Манассию. – Осторожнее в речах! Вы очень близки к богохульству.
– Мне все равно. Готов повторить. Лоис Барклай или ведьма, или нет. Если ведьма, то это предопределено помимо нее, так как много месяцев назад мне явилось видение ее казни за колдовство. Выход существовал только один. Лоис, ты знаешь этот голос…
В волнении Манассия немного запутался, однако было трогательно видеть, как он понимает, что, отклонившись от темы, потеряет логическую нить, посредством которой пытается доказать, что Лоис не подлежит наказанию. Огромным волевым усилием он стремился отвлечь воображение от прежних идей и сконцентрироваться на мысли, что даже если Лоис – ведьма, то ему было пророчество. А если было пророчество, значит, должно существовать предопределение. А предопределение, в свою очередь, отказывает Лоис в свободной воле, а потому отрицает справедливость наказания.
Манассия говорил и говорил, все больше углубляясь в ересь и не обращая на то внимания. С каждой минутой страсть разгоралась, однако он направлял пламя в точные доводы и отчаянный сарказм вместо того, чтобы позволить ему распалить собственное воображение. Даже доктор Коттон Мэзер вдруг почувствовал, что еще немного, и авторитет его в глазах конгрегации окажется подорванным, хотя еще полчаса назад прихожане слушали без тени сомнения. Держитесь, доктор Мэзер! Глаза вашего оппонента начинают мерцать и сиять страшным, но неуверенным светом. Речь становится все менее связной, а аргументы перемежаются упоминаниями о явившихся ему диких откровениях. Он переступил границу дозволенного, зашел на территорию богохульства, и с ужасным возгласом испуга и осуждения толпа в едином порыве поднялась против еретика. Доктор Мэзер мрачно улыбнулся, а люди были готовы забросать Манассию камнями, в то время как сам он продолжал говорить, словно не замечая ничего вокруг.
– Подождите, подождите! – не выдержала Грейс Хиксон. Весь семейный стыд, долгое время заставлявший ее скрывать от горожан таинственное несчастье сына, растворился в чувстве острой опасности для жизни. – Не трогайте его! Он сам не знает, что говорит. Сейчас им владеет припадок. Говорю, как перед Богом, чистую правду: мой сын безумен.
