Дантон отправился в кафе «Дезар». Из проверенных источников ему стало известно, заявил он, что депутат Робеспьер импотент. Он поделился этой новостью с приятелями в мэрии и несколькими дюжинами знакомых депутатов. А также с актрисами за кулисами театра Монтансье и клубом кордельеров почти в полном составе.
В апреле 1791 года депутат Робеспьер выступал против имущественного ценза для будущих депутатов, отстаивал свободу слова. В мае поддерживал свободу прессы, протестовал против рабства и добивался гражданских прав для мулатов в колониях. Когда обсуждались изменения законодательной власти, он внес предложение, запрещающее баллотироваться нынешним депутатам – они должны были уступить дорогу новым людям. Два часа его слушали в почтительном молчании, и предложение было принято. На третьей неделе мая он слег с нервным истощением.
В конце мая Робеспьер безуспешно настаивал на отмене смертной казни.
Десятого июня он был избран прокурором. Главный судья предпочел подать в отставку, чтобы не работать с ним бок о бок. Вакантное место занял Петион. Как видите, мало-помалу наши герои обретают власть, которую всегда считали принадлежащей себе по праву.
Конец Великого поста. Король решает, что на Пасху не будет принимать святое причастие от «конституционного» священника. Впрочем, и гнева патриотов он вызывать не желает.
Посему он проведет Пасху в тишине Сен-Клу, вдали от придирчивого взора горожан.
О планах Людовика становится известно.
Вербное воскресенье. Мэрия.
– Лафайет.
Генерал знал: этот голос предвещает беду. Беседуя с Лафайетом, Дантон всегда стоял очень близко, заставляя собеседника смотреть прямо в изуродованное лицо.
– Лафайет, утром один из отказавшихся присягнуть священников, иезуит, отслужил мессу в Тюильри.
– Вы знаете больше, чем я, – сказал Лафайет, чувствуя, что во рту пересохло.
– Нельзя оставлять это безнаказанным, – заметил Дантон. – Король принял церковную реформу. Поставил свою подпись. Если он обманул нас, он заслуживает наказания.
– Когда королевская семья отправится в Сен-Клу, – сказал Лафайет, – национальные гвардейцы расчистят проезд, и, если потребуется, я выделю эскорт. Не становитесь у меня на пути, Дантон.
Дантон вытащил из кармана – Лафайет почти успел испугаться, что в руке у него блеснет сталь, – свернутый лист бумаги.
– Это воззвание, составленное батальоном кордельеров. Не хотите прочесть?
Лафайет протянул руку.
– Очередная обличительная речь мсье Демулена?
Лафайет пробежал глазами по бумаге.
– Вы настаиваете, чтобы Национальная гвардия не позволила королю покинуть Тюильри? – Теперь Лафайет пристально всматривался Дантону в лицо. – Я отдам другой приказ. А кроме того, это призыв к мятежу.
– Называйте как хотите.
Дантон сверлил Лафайета взглядом, ожидая, когда легкий румянец на скулах генерала выдаст его смятение. И дождался.
– Не думал, что среди ваших грехов, Дантон, есть религиозная нетерпимость. Какая вам разница, кто наставляет его в делах духовных? Король считает, что у него есть душа, которую нужно спасать. Вам-то что?
– А то, что король нарушает свои обещания и попирает закон. Из Парижа в Сен-Клу, из Сен-Клу за границу, где он станет во главе эмигрантов.
– Откуда вы знаете, что таковы его намерения?
– Нетрудно догадаться.
– Вы говорите, как Марат.
– Мне жаль, что вы так думаете.
– Я потребую срочного созыва Коммуны. Буду просить о введении военного положения.
– Поступайте как хотите, – с презрением промолвил Дантон. – Знаете, как называет вас Камиль Демулен? Дон Кихотом Капетов.
Экстренное заседание. Дантону удалось большинством голосов отклонить введение военного положения, опираясь на податливых и миролюбивых. Лафайет в сердцах заявляет мэру Байи о своей отставке. Мсье Дантон заметил, что мэр не вправе ее принять: если генерал хочет уйти в отставку, ему следует нанести визит в каждый из сорока восьми округов.
После чего мсье Дантон назвал генерала Лафайета трусом.
Тюильри, понедельник Святой недели, половина двенадцатого утра.
– Безумие, что здесь батальон кордельеров, – заметил мэр Байи.
– Вы хотите сказать, батальон номер три. – Лафайет закрыл глаза, ощущая за ними тупую боль.
Королевской семье разрешили сесть в карету и оставили сидеть там. Национальная гвардия отказалась выполнять приказы. Они не позволят открыть ворота. Толпа не даст карете проехать. Национальные гвардейцы не станут ее разгонять. Толпа затянула
Лафайет кричал на своих людей. Его трясло от ярости, и белый конь под ним норовисто вздрагивал и перебирал копытами.
Мэр воззвал к порядку. Его освистали. В карете королевская семья молча разглядывала друг друга.
– Ты свинья! – проорал кто-то королю. – Мы платим тебе двадцать пять миллионов в год, поэтому делай, что тебе велено.
– Объявляйте военное положение, – сказал Лафайет Байи.
