Фелисите расправила юбку и принялась разглядывать свои руки. Руки женщины выдают ее возраст, подумала она. Они выдают все. Когда-то у нее была надежда. Обещание более справедливого, более честного мира. И никто не трудился ради этого мира усерднее, чем трудилась она.
– Тюрьма, – промолвила она. – Тебя обставят и обчистят, а сами тем временем раздерут страну на части. Вот их цель.
Он поднял глаза, ее великовозрастное дитя.
– Думаешь, они умнее меня?
– Намного, дорогой, намного умнее.
Теперь герцог отвел глаза.
– Я никогда не обольщался относительно своих способностей.
– И это делает тебя мудрее прочих. Мудрее, чем полагают эти манипуляторы.
Мысль доставила ему удовольствие. Возможно, он еще сумеет их перехитрить? Фелисите говорила так вкрадчиво, словно излагала его собственные соображения.
– И что же мне делать? Скажи, Фелисите, умоляю.
– Ты должен отмежеваться от них. Очистить свое имя. Не позволять им себя одурачить.
– Ты хочешь, чтобы я… – он замялся, – чтобы я пошел в Национальное собрание и сказал, нет, я не хочу садиться на трон, вы могли решить, что хочу, но вы меня неправильно поняли?
– Бери бумагу. Садись и пиши, что я тебе продиктую.
Она откинулась на спинку кресла. Нужные слова давно были наготове у нее в голове. А я рискую, думала она. Все висит на волоске. Если бы я сумела огородить его от иных мнений, иных влияний, но как это устроить? Мне повезло, что удалось заманить его хотя бы на часок.
А теперь нельзя медлить, пока он не передумал.
– Подпиши. Всё, готово.
Филипп отбросил перо, заляпав чернилами розы, ленты, фиалки. Схватился за голову.
– Лакло меня убьет, – взвыл он.
Фелисите заворковала над ним, словно утешала ребенка, у которого болит живот, и забрала у Филиппа листок, чтобы расставить знаки препинания.
Когда герцог сообщил Лакло о своем решении, тот еле заметно пожал плечами.
– Как пожелаете, милорд, – промолвил он и удалился.
Впоследствии он никогда не мог понять, почему назвал герцога на английский манер милордом. В своей комнате он сел лицом к стене и с задумчивым, но кровожадным выражением на лице осушил бутылку коньяка.
У Дантона Лакло походил по комнате в поисках удобного кресла, хватаясь за предметы мебели, словно на море в качку.
– Терпение, – сказал он. – Сейчас вы услышите нечто очень глубокое.
– Я ухожу, – объявил Камиль.
Он не хотел выслушивать откровения Лакло. Камиль предпочитал не задумываться об условиях тайных договоренностей между Лакло и Дантоном и хотя знал, что Филиппа приберегали на крайний случай, смириться с таким поворотом нелегко, если человек был так к тебе добр. Всякий раз, когда болваны из кордельеров расхаживали по его квартире, оглашая ее криками, он вспоминал о свадебном подарке с двенадцатью спальнями. Камиль чуть не плакал.
– Сядьте, Камиль, – велел Дантон.
– Можете остаться, – сказал Лакло, – но держите язык за зубами, иначе я вас убью.
– Разумеется, он будет молчать, – ответил Дантон. – Говорите.
– Мои рассуждения состоят из трех частей. Первое, Филипп – трусливый болван, у которого мозг размером с горошину. Второе, Фелисите – ничтожная злобная шлюха, от которой тянет блевать.
– Допустим, – сказал Дантон. – А третья часть ваших рассуждений?
– Государственный переворот, – промолвил Лакло, взглянув на Дантона исподлобья.
– Продолжайте. Но не слишком увлекайтесь.
– Принудить Филиппа. Пусть осознает, в чем состоит его долг. Поставить его в положение… – Правой рукой он вяло рубанул по воздуху.
Дантон стоял над ним.
– Что именно вы задумали?
– Национальное собрание восстановит Людовика в правах. Он нужен им, чтобы их любимая конституция обрела силу. Потому что они люди короля, Дантон, потому что Барнава, продажного пса, подкупили. Аллитерация. – Он икнул. – А если не подкупили, то соблазняют сейчас, когда он едет в одной карете с австрийской шлюхой. Уверяю вас, даже сегодня они пытаются измыслить самые смехотворные причины побега. Вы видели, какое воззвание выпустил Лафайет: «Враги революции схватили короля»? Они называют это насильственным похищением… – Лакло что было силы стукнул ребром ладони по подлокотнику, – утверждают, что жирного дурня увезли к границе против его воли! Они придумают все, что угодно, лишь бы сохранить лицо. А теперь скажите мне, Дантон, если людям морочат голову подобной ложью, не пора ли пролить немного крови?
Теперь Лакло смотрел на свои ноги, был трезв и логичен.
