– Мы должны надеяться, что письмо у Дефермона. Должны верить, что он целый месяц трясся, ожидая начала процесса над Людовиком. Наверняка он рассуждал так: «Если я поверю тому, что написано в письме, если зачитаю его на заседании Конвента, на меня обрушится Гора. К тому же за время, проведенное в Бельгии, депутат Лакруа сдружился с Дантоном, а Лакруа имеет вес среди депутатов Болота». Дефермон поймет, что ситуация на руку только Бриссо, Ролану и их подпевалам. Он решит, Дантон не побоялся прийти, те, у кого рыльце в пушку, так себя не ведут, к тому же Дантон скажет, это подлог, махинация, и Дефермон поверит. Репутация у нас отчаянная, и, если он не поладит с Дантоном, ему придется до конца жизни дрожать за свою шкуру. Вы слышали, какое послание велено передать Фабру: «Сам Дантон желает его видеть». Дефермон будет ждать, гадая, что предпринять. Он будет считать себя виноватым просто потому, что оказался адресатом злосчастного письма. Жорж-Жак не оставит от него камня на камне.
Стемнело. Они тихо сидели, сплетя пальцы. Она думала о муже, который не оставляет от людей камня на камне. Каждый день, начиная с восемьдесят девятого года, он закрывал своим грузным телом все бреши. Она пробежала кончиками пальцев по аккуратным ногтям Камиля, ощущая, как колотится его пульс, словно у маленького зверька.
– Жорж больше не боится.
– Да, но я человек кроткий.
– Кроткий? Хватит притворяться, Камиль. Вы кротки, как змий.
Он с улыбкой отвернулся.
– Я привык думать, что он не такой уж сложный человек. Но на самом деле он сложен и тонок. Просты только его желания. Власть, деньги, земли.
– Женщины, – добавила Габриэль.
– Почему вы сказали, что он занимается саморазрушением?
– Не уверена, что сумею объяснить, но порой – когда он зол, желчен, бранится – я вижу это очень ясно. То, как он себя видит, – пусть говорят, что я продался, а я просто играю с системой, я сам себе хозяин, и ко мне ничего не прилипает, – неправда. Он забыл, ради чего все задумывалось. Средства превратились в цели. Жорж-Жак предпочитает этого не замечать, но он продал все. – Она вздрогнула, повертела бокал, подняв со дна липкий красный осадок. – Жизнь, свободу, стремление к счастью.
Дантон вернулся. Катрин шла перед ним, касаясь лучиной высоких восковых свечей в ветвистых канделябрах. Комнату затопили лужицы теплого желтого света. Громадные тени отползли к стенам. Он упал на колено у очага и вытащил из кармана бумагу.
– Видите? – спросил он. – Блеф. Вы были правы. Какая банальная развязка.
– После сцены, которую вы тут закатили, – сказал Камиль, – мне теперь даже Страшный суд покажется банальной развязкой.
– Я пришел вовремя. Письмо было у Дефермона, как вы и говорили. Никаких бумаг с моим почерком, никаких расписок. Только это. – Он сунул письмо в камин. – Только голословные обвинения де Моллевиля. Все должно было выглядеть как можно более зловеще. Он уверял, что существуют доказательства, но их нет и в помине. Я налетел на Дефермона: «Как, вы состоите в переписке с эмигрантами? Смотрите, как они на меня клевещут». Дефермон ответил: «Вы правы, гражданин. О Господи, Господи!»
Камиль смотрел, как пламя пожирает бумагу. Он не позволил мне прочесть письмо, знать бы, о чем еще написал де Моллевиль? Габриэль думает, что знает все, но попробуй угнаться за Жорж-Жаком.
– Кто доставил письмо?
– Червяк понятия не имеет. Консьерж его не признал.
– Едва ли с Верньо все прошло бы так гладко. Скорее всего, у вас ничего бы не получилось. И эти документы, ведь где-то они есть. Возможно, все еще в Париже.
– Что ж, – сказал Дантон, – повлиять на это я не в силах. Но одно скажу: подписав это душераздирающее письмо, де Моллевиль подписал смертный приговор Людовику. Теперь я и пальцем не пошевелю ради Капета.
Габриэль поникла головой.
– Ты устала, – сказал муж, мягко коснувшись ее затылка. – Ступай отдохни. Тебе нужно полежать. А мы с Камилем разопьем еще бутылочку. Этот день совершенно меня измотал.
Завтра все будут вести себя так, словно ничего не случилось. Но Дантон беспокойно расхаживал по комнате. Смертельная бледность, проступившая на его лице, когда он вскрыл письмо, не сошла до конца. И только умение владеть собой вроде бы возвращалось в мышцы и нервы, однако могло изменить ему в любой миг. Отныне его путь лежал вниз. И он это знал.
Суд над королем завершен. Городские ворота заперты. Никто не может править, оставаясь невиновным, решил Конвент. Король обречен на смерть за то, что родился? «Такова логика ситуации», – спокойно замечает Сен-Жюст.
