Гражданин Дантон подверг Клода Дюпена суровому допросу о делах его департамента. Луиза не винила Дантона – это была его всегдашняя манера. Клод Дюпен был в своей стихии, и ей показалось, что он отвечал умно и точно. Однако всякий раз, как он говорил что-нибудь особенно дельное, гражданин Камиль закрывал глаза и вздрагивал, словно не в силах снести восхищения.
– Такой молодой и такой прекрасный чиновник, – бормотал Фабр.
Луиза думала, что, будь Габриэль к ней хоть сколько-то расположена, она заставила бы гражданина Камиля убрать голову со своего плеча и перестать кривляться. Однако Габриэль была поглощена весельем. Она обнимала гражданина Камиля предательскими руками и выглядела при этим отвратительно томной.
Стоило им войти в комнату – отрицать это было невозможно, – и Клод Дюпен словно съежился, сразу став мельче. Когда гражданин Дантон получил ответы на все вопросы, он, казалось, начисто утратил интерес к собеседнику. После этого Клоду Дюпену лишь изредка удавалось вставить слово в разговор. Луиза решила, что пора уходить. Она встала, вслед за ней встал Клод Дюпен.
– Не уходите! – взмолился Фабр. – Вы разобьете сердечко Камиля!
Гражданин Дантон поймал ее взгляд, заставив посмотреть себе прямо в лицо. Это лицо всегда приводило Луизу в замешательство. На его губах не было и тени улыбки.
Ей хватило глупости пожаловаться матери на свои беды.
– Не знаю, тот ли он… тот ли он, кто мне нужен, понимаешь?
– Нет, не понимаю, – ответила мать. – На прошлой неделе ты на коленях умоляла меня заказать свадебный завтрак, а сейчас говоришь, что по сравнению с этой ужасной компанией снизу он ничтожество. Нам следовало запереть тебя и запретить с ними общаться.
Очень мягко ее отец напомнил матери, что своим постом он обязан Дантону.
А теперь внизу (она носилась вверх-вниз каждую минуту) Габриэль осматривал доктор Субербьель. Подоспела и акушерка. Анжелика Шарпантье перехватила Луизу у двери и отчитала.
– Ты, вероятно, решила, дорогая моя, что тебе здесь самое место, но ты ошибаешься. Послушай, что я тебе скажу. – Держалась мадам Шарпантье еще бодро. – Все идет, как должно быть, все в свое время. А теперь марш в кровать. К утру у нас появится хорошенький ребеночек, будешь с ним играть.
И снова наверх. Луизу переполняло негодование. Она доверяет мне, думала она, я ее лучшая, ее настоящая подруга. И пусть мне всего пятнадцать, я должна быть рядом с ней, у ее кровати. Интересно, где сейчас гражданин Дантон? И с кем? Пусть не думают, будто я наивная дурочка.
Десять часов вечера. Ее мать заглянула в дверь.
– Луиза, ты не могла бы спуститься? Мадам Дантон зовет тебя. – Судя по ее лицу, она этого не одобряла.
Ну наконец-то! Она так спешила, что чуть не споткнулась.
– Что случилось?
– Не знаю, – ответила мать. – Ты готова?
– Конечно готова.
– Предупреждаю, ей нехорошо. Схваток нет. У нее – хотя я не уверена – какие-то судороги. Что-то идет не так.
Луиза бросилась вниз, не дожидаясь матери. Навстречу им из комнаты вышла акушерка.
– Вы же не пустите туда девочку? – спросила акушерка. – Мадам, я не отвечаю…
– Я обещала ей на прошлой неделе, – зарыдала Луиза. – Сказала, что буду рядом. И если с ней что-то случится, присмотрю за детьми.
– Неужели? Тогда ты просто глупа. Даешь обещания, которые не способна исполнить.
Мать подняла руку и залепила дочери крепкую пощечину.
В полночь по просьбе самой Габриэль Луиза снова ушла наверх. Полуодетая Габриэль растянулась на кровати. Сосредоточенные и мрачные женские лица маячили перед ее закрытыми веками. Люсиль тоже была там, но больше не шутила. Она сидела на полу, все еще в сапожках для верховой езды, сжимая в ладонях обмякшую руку Габриэль.
Луиза спала. Господь меня простит, думала она позже, но я уснула, и все сразу стерлось из памяти, и я сладко спала, несмотря ни на что, и мне нечего обо всем этом рассказать. Разбудили ее первые уличные шумы. Сегодня было одиннадцатое февраля. Казалось, дом вымер. Луиза встала, кое-как умылась, натянула одежду. Затем приоткрыла дверь родительской спальни и заглянула внутрь: отец сопел, материнская половина кровати стояла неразобранная. Она выпила полстакана затхлой несвежей воды, быстро переплела косу и бросилась вниз. На лестничной площадке Луиза встретила мадам Шарпантье.
– Мадам… – начала Луиза.
Сгорбленная Анжелика куталась в плащ, глаза смотрели в пол. Она прошла мимо Луизы, словно ее не заметив, а лицо было заплаканное и злое. У лестницы она обернулась, ничего не сказала, затем, вероятно почувствовав, что в состоянии говорить, промолвила:
– Ушла моя голубка. Моя девочка.
И вышла под дождь.
В доме огня не зажигали. На скамейке в углу кормилица держала у груди присосавшегося ребенка Люсиль Демулен. Завидев Луизу, она прикрыла рукой детское личико.
– А ну кыш отсюда, – сказала кормилица Луизе.
– Расскажите мне, что случилось.
Только сейчас кормилица поняла, что уже видела Луизу раньше.
– Ты сверху? – спросила она. – А ты разве не знаешь? Это случилось в пять утра. Бедная женщина, она всегда была добра ко мне. Господь упокой ее душу.
