Сердце бури полностью

– Мои личные и общественные взгляды одинаковы. Будь моя воля, бриссотинцы пошли бы под суд.

– И воля доктора Марата. – Робеспьер перевернул несколько листов. – Мирные переговоры Дантона не принесли заметного успеха?

– Не принесли. Дантон потратил четыре миллиона в России и Испании. Скоро речь пойдет о мире любой ценой. В этом вся его суть. Люди просто не знают. Мир и тишина.

– Он по-прежнему встречается с тем англичанином, мистером Майлзом?

– А что?

– Я просто спросил.

– И вы туда же! Думаю, время от времени они обедают.

Робеспьер взял со стола томик Руссо и начал рассеянно листать страницы большим пальцем.

– Скажите, Камиль, но будьте честны со мной, вы уверены, что в вопросе армейских контрактов Жорж-Жак действовал вполне безупречно?

– Почем мне знать? Вам известно, что он живет на широкую ногу.

– Взятки, комиссионные, я все понимаю, приходится принимать его таким как есть, хотя не представляю, что сказал бы Сен-Жюст, услышь он меня сейчас. Заявил бы, что я потворствую коррупции, а значит, такой же коррупционер. Скажите, не сумеем ли мы спасти Дантона от себя самого? Допустим, если выловим часть мелкой рыбешки?

– Нет. – Камиль перевернулся на бок и посмотрел на Робеспьера, подперев голову рукой. – Мелкая рыбешка потянет за собой крупную. Дантон слишком ценен для нас, чтобы создавать ему затруднения.

– Я ни в коем случае не хочу, чтобы он утратил свою ценность. Однако эти его предсвадебные приготовления меня тревожат. Они могут означать только одно: в будущем он боится угодить под суд.

– То же самое вы говорили о себе. Что при определенных обстоятельствах можете стать помехой для революции. Что вы к этому готовы.

– Мысленно. Думаю, немного смирения никому не помешает, однако я не готов заняться устройством своих дел прямо сейчас. Мы должны постараться по возможности избавить его от дурных влияний.

– Не вижу никаких перспектив немедленного развода.

Робеспьер улыбнулся:

– Где они сейчас?

– В Севре с родителями Габриэль. В уютном месте среди друзей. Поселятся в домике, где будут совершенно одни, и никто из нас не узнает где.

– Зачем тогда он рассказал об этом вам?

– Не он. Луиза сочла нужным со мной поделиться. – Камиль встал. – Я должен идти, приглашен на обед. Не к мистеру Майлзу.

– К кому же?

– Вы его не знаете. Я намерен хорошо провести время. Прочтете подробности в скандальном листке Эбера. Не сомневаюсь, в настоящую минуту он сочиняет меню.

– Это вас не тревожит?

– Эбер? Ничуть. Мне нравится наблюдать, как природная мелочность тянет его опускаться все ниже.

– Я про другое. Когда вы в последний раз выступали в Конвенте, нашлись болваны, которые орали: «Ты ужинаешь с аристократами». Само по себе это не важно, однако…

– Они называют аристократом любого, кто умен. Любого, у кого есть вкус.

– Вы же знаете этих людей, бывших, вы нужны им только ради вашего влияния.

– Да, но не Артуру Дийону, который меня любит. После восемьдесят девятого все хотят свести со мной знакомство ради моего влияния. А до восемьдесят девятого никому не было до меня дела.

– Всем, чьим мнением стоит дорожить, всегда было до вас дело. – Напряженный миг; Робеспьер не сводит с него глаз с изменчивой сине-зеленой радужкой. – Вы всегда были в моем сердце.

Камиль улыбается. Разве сентиментальность не примета нашего века? В любом случае это куда утешительней, чем выслушивать вопли Жорж-Жака. Робеспьер отводит взгляд, добродушно машет Камилю. Однако после его ухода он сидит и думает. Добродетель – слово, которое приходит ему на ум, или, точнее, vertu, означающее силу, честность, чистоту намерений. Осознаёт ли Камиль значение этих слов? Порой кажется, что осознаёт очень хорошо, никто в большей мере не наделен vertu. Беда в том, что для Камиля в любом правиле есть исключения. Вот сегодня, сказал то, чего говорить не собирался. Однако это не значит, что я не прислушался. Без него я никогда бы не узнал о предсвадебных распоряжениях Жорж-Жака. Дантона что-то тревожит, а он не тот человек, который станет беспокоиться понапрасну. И ни за что не признается, что встревожен. Такой человек, как Дантон, чует опасность, когда его гложет огромное чувство вины, когда его изводит скопившийся груз страхов или угроз…

Вина, безусловно. Он обманул доверие доброй молодой женщины, матери его детей. Когда она умерла, я думал, он горюет так, что никогда не оправится, и написал ему, чтобы его утешить. Я открыл ему душу и сердце, отбросив все условности и сомнения, – «мы с вами единое целое». Признаюсь, я несколько преувеличил, мне следовало быть сдержаннее, но меня переполняли чувства… Не сомневаюсь, он надо мной посмеялся. Не сомневаюсь, подумал (и даже произнес это вслух перед ухмыляющимися приятелями): да что он о себе вообразил, этот маленький человечек? Как посмел заявить, что мы единое целое? Как может Робеспьер – холостяк, позволявший себе лишь тайные связи и неизменно их отрицающий, – понять мои чувства?

Сейчас он говорит себе, положив руки на стол, что Дантон – истинный патриот. Остальное не важно. Что с того, если его манеры мне неприятны? Главное, что Дантон патриот.