Он знает ответ: да. Он и есть революция. Вероятно, они решили, пришло время защитить революцию от самой себя.
Не обращая внимания на его убийственный взгляд, к Камилю подошел пожилой депутат, отвел его в сторону и предложил выпить кофе. Вы хорошо знаете Дийона? Да, очень хорошо. А знаете ли вы – послушайте, я не хочу вас расстраивать, но вам следует знать – про Дийона и вашу жену? Камиль кивнул, сочиняя абзац в голове. Вы этого не заслужили, Камиль, сказал депутат, вы достойны лучшего. Я полагаю, история стара как мир – вы отдаете силы на благо общества, она скучает, она непостоянна, к тому же вам далеко до стати Дийона.
Выходит, есть на свете доброта – этот чопорный тихий депутат, ввязавшийся в историю, которой не понял, наслушавшийся дешевых сплетен, хочет помочь оступившемуся молодому человеку; возможно, лет двадцать назад оступился сам, кто знает? Камиль был тронут. Спасибо, вежливо сказал он. Выйдя из кафе и направляясь к дому, он чувствовал, как в жилах бурлит особая жидкость. Как в былые дни, во времена «Революций», сила слов бежала по жилам, словно наркотик. В следующие несколько недель он вел себя как безумец. Когда он не писал и не ругался с коллегами, жизнь будто утекала из него, накатывали опустошение и вялость. Камиля преследовали странные фантазии; язык публичных дискуссий внезапно ожесточился.
«После Лежандра, – писал он, – следующий член Национального конвента, который много о себе возомнил, это Сен-Жюст. Он держится так, словно его голова – краеугольный камень революции, и несет ее, словно Святые Дары».
Сен-Жюст смотрел на абзац, заботливо обведенный кем-то зелеными чернилами. На его лице почти ничего не отражалось, он даже усмехнулся, как поступают в таких ситуациях герои бульварных романов.
– Словно Святые Дары, – повторил он. – Ты у меня еще понесешь свою, как святой Дени.
– Неплохо, – заметил Камиль, когда ему передали слова Сен-Жюста. – Довольно остроумно для Антуана. Неужто с возрастом он умнеет?
Камиль принялся перебирать книжки на полках.
– Люсиль, где эта отвратительная эпическая поэма Сен-Жюста в двадцати частях? Там было такое начало строки: «Будь я Богом». Давай посмотрим, чем она заканчивается, уверен, там есть над чем посмеяться.
Внезапно он сел, а точнее, рухнул в кресло.
– Что я делаю? Разве мы с Сен-Жюстом не союзники? Мы же оба якобинцы, оба республиканцы…
– Я найду тебе эту поэму, – спокойно сказала Люсиль.
– Лучше не надо.
Потому что его начали посещать видения: святой покровитель Франции, который прошел несколько лиг с отрубленной головой в руках. Первый раз он увидел святого Дени, когда шел по булыжникам Гревской площади. Голова аккуратно отделена от тела, никакой запекшейся крови, но голова была его, Камиля, и она почти буднично раскачивалась в левой руке святого. В следующий раз Камиль заметил, как святой украдкой входил в дом Дюпле на тайную встречу с Робеспьером. Святой ждал у входа в якобинский клуб – вновь прибывший патриот, скромный и провинциальный, желающий приобщиться к миру большой политики.
Дня через два Камиль решил, что следует перехватить инициативу. Убить Сен-Жюста несложно. Подкараулить в удобном месте, затем выстрел из пистолета или (если делать все скрытно) удар ножом. Он будет наблюдать, как боль вскипит в бархатистых глазах Сен-Жюста.
А затем ему потребуется придумать заговор: Сен-Жюст против республики, заговор, который он раскрыл, руководствуясь инстинктом проверенного патриота.
Не глупи, говорил он себе. Сен-Жюст собирается тебя убивать не больше, чем ты его. Или даже меньше.
Камиль посещал собрания военного комитета, в котором числился секретарем, и писал пространные благоразумные письма домой, прося отца не упоминать так часто Роз-Флер, потому что Люсиль сходит с ума от ревности.
И тем не менее галлюцинация прочно обосновалась в его мозгу, и он был бессилен ее изгнать. Он думал о дыре в боку Лепелетье, оставленной мясницким ножом, от которой тот умирал до утра. Нельзя мешкать, это должен быть один резкий и уверенный удар. Сен-Жюст крупнее и сильнее его, поэтому второй возможности не будет. У якобинцев, слыша звучный голос молодого человека, Камиль улыбался про себя. Он лелеял свой план в Конвенте, когда Сен-Жюст выходил на трибуну и вещал, левой рукой энергично рубя воздух.
Тринадцатое июля.
– Она из Кана, – сказал Дантон. – Говорят, в последнее время там обосновались Петион и Барбару. Это заговор жирондистов. Уверяю вас, это не я.
Камиль сказал:
– Я слышал, как на улице кто-то крикнул, убийство… я испугался, что я… на миг я вообразил… впрочем, не важно.
Секунду Дантон пристально смотрел на него.
– Как бы то ни было, – сказал он, – Жиронде конец. Убийцы и трусы. Они подослали к нему женщину.
