Робеспьер встает из-за стола, выдвигает ящик комода, достает записную книжку. Одну из тех маленьких книжиц, которыми он пользуется, только новую. Открывает первую страницу, садится, макает перо в чернила, пишет: «ДАНТОН». Ему хотелось бы добавить что-то вроде: личное, не читать. И хотя Робеспьер и не числит себя знатоком человеческой природы, одно он знает твердо: подобная просьба только раззадорит. Любой, увидев ее, набросится на книжицу и, сопя, прочитает ее взахлеб. Он хмурится. Что ж, пусть читают… или отныне ему придется не выпускать ее из рук? Недовольный собой, он начинает записывать то, что запомнил из разговора с Камилем.
Максимилиан Робеспьер:
Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм нравственностью, честь честностью, обычаи принципами, благопристойность обязанностями, тиранию моды господством разума, презрение к несчастью презрением к пороку, наглость гордостью, тщеславие величием души, любовь к деньгам любовью к славе, хорошую компанию хорошими людьми, интригу заслугой, остроумие талантом, блеск правдой, скуку сладострастия очарованием счастья, убожество великих величием человека, любезный, легкомысленный и несчастный народ народом великодушным, сильным, счастливым, т. е. все пороки и все нелепости монархии заменить всеми добродетелями и чудесами республики[26].
Камиль Демулен:
До наших дней законодатели прошлого считали, что добродетели – необходимая основа республики; вечная слава якобинского клуба будет основана исключительно на грехах.
Весь июнь дела в Вандее идут хуже некуда. Мятежники захватывают Анже, Сомюр, Шинон, едва не берут Нант, где британский флот готовится поддержать их с моря. Дантоновский комитет не способен ни выиграть войну, ни обещать мир. Если к осени неприятности не перестанут сыпаться одна за другой, санкюлоты приберут закон к рукам, выгонят правительство и своих избранных вождей. По крайней мере, так считают в Комитете общественного спасения (включая или исключая Дантона), чьи заседания засекречены. Лицо гражданина Фукье под черной треуголкой – отличительным знаком его должности, – когда тот перебирает кипы бумаг на столе и продумывает занятия на дни вперед, с каждым днем выглядит все более осунувшимся; у него тот тощий, голодный вид, что и у самой республики.
Если нужно себя занять, почему бы не арестовать генерала? Артур Дийон водит дружбу с именитыми депутатами, претендует на пост командующего северным фронтом. Он отличился при Вальми и в полудюжине недавних сражений. Во времена Национального собрания был либералом, сейчас республиканец. Логично же первого июля бросить его в тюрьму по подозрению в передаче врагу военных секретов?
Они сговорились, что здоровье Клода требует долгих ежедневных прогулок. Его врач присоединился к заговору, полагая, что никому не повредит легкая нагрузка, и, раз уж один из самых зловещих членов Конвента хочет крутить роман с тещей, негоже ему мешать.
На деле жизнь Аннетты не столь захватывающа, как принято думать. Каждое утро она просматривает провинциальную прессу, делает выписки и вырезки. Потом садится рядом с зятем, они распечатывают его письма, и она надписывает на каждом, что следует сделать или сказать, должна ли она ответить, должен ли он действовать, или письмо можно отправить прямиком в камин. Кто бы мог подумать, размышляла Аннетта, что я окажусь твоим секретарем? Почти десять лет минуло с тех пор, как мы не переспали, жестоко обманув все семейство. Как-то они попытались вспомнить точную дату – году в восемьдесят четвертом, – когда Фрерон с поклоном вошел в гостиную Аннетты, ведя за собой Камиля. В те времена у нее не было обыкновения все прилежно записывать.
Если бы они вспомнили число, подумала Аннетта, то закатили бы званый ужин. Предлог для ужина, заметила Аннетта вслух. Некоторое время они молчали, думая о прошедших десяти годах. Затем вернулись к обсуждению Коммуны.
А вот и Люсиль, нежданная и незваная.
– Ей-богу, – сказала ее мать. – Врываться на самом интересном месте, когда мы обсуждали Эбера…
В ответ Люсиль не рассмеялась и сразу заговорила о генерале Дийоне. Поначалу Камиль решил, что Дийон убит в сражении, его разум заволокло чернотой, он уставился в стол. Потребовалось минуты две, чтобы до него дошло: Дийон в тюрьме – что нам делать?
