Когда гостья подвинулась ближе к свету, Люсиль заметила шрамы у нее на лице. Она знала, что несколько месяцев назад толпа женщин избила ее на улице. Как она страдала, подумала Люсиль, не приведи Господь. Горло сжалось.
– Это не займет много времени, – сказала Теруань. – Вы не догадываетесь, чего я хочу?
– Я не знаю, чем вы занимаетесь, – ответил Камиль.
– Вам известно, кому я симпатизирую. На этой неделе людей Бриссо отдадут под суд. Я одна из них. – В ее ровном голосе не было страсти. – Мне близки их идеалы, я поддерживаю их действия. Мне не нравится ваша политика, мне не нравится Робеспьер.
– Это все? И ради этого вы пришли?
– Я хочу, чтобы вы немедленно отправились в секционный комитет и обвинили меня. Я пойду с вами. Я не стану ничего отрицать и повторю то, что сказала сейчас.
Люсиль:
– Анна, что с вами случилось?
– Она хочет умереть, – улыбнулся Камиль.
– Да, – прошептала Анна тем же безразличным тоном.
Люсиль кинулась к ней, Теруань оттолкнула ее руки, Камиль бросил на гостью яростный взгляд. Анна отступила, переводя взгляд с Камиля на Люсиль.
– Нет ничего проще, – сказал Камиль. – Выйдите на улицу и крикните: «Слава королю!» И вас немедленно арестуют.
Анна подняла костлявую руку и дотронулась до брови. Там белел шрам.
– Я говорила речь, – сказала она. – И тогда это случилось. Меня хлестали кнутом. Били ногами в живот и топтали. Я думала, что не выживу. Это плохая смерть.
– Тогда, может быть, лучше в реку, – сказал Камиль.
– Обвините меня. Идемте прямо сейчас. Вы будете довольны. Вы же хотите мне отомстить.
– Да, – сказал он, – я хочу отомстить, но с чего вы взяли, что заслуживаете достойного конца? Я могу ненавидеть людей Бриссо, но чего ради им путаться с грязным ничтожеством вроде вас? Нет, Теруань, вы сдохнете на улице, как Луи Сюло. Вы примете смерть там, где ее найдете, от рук того, кто окажется рядом. Надеюсь, вам недолго осталось ждать.
Выражение ее лица не изменилось, глаза робко скользили по ковру.
– Умоляю.
– Уходите, – сказал Камиль.
Она опустила голову и, пряча глаза, поплелась к двери. Вернитесь, крикнула Люсиль.
– Она хочет лишить себя жизни. – Люсиль указала на гостью, словно в этом была необходимость.
– Нет, не хочет, – сказал Камиль.
– Какой ты жестокий, – прошептала Люсиль. – Если есть ад, ты будешь гореть в аду.
Дверь за Анной закрылась. Люсиль бросилась к Камилю. Ей хотелось его ударить, причинить ему боль в отместку за это существо, больше напоминавшее призрак, за несчастную, которая выползла на улицу под дождь. Все с тем же отстраненным выражением на лице Камиль перехватил ее запястья. Люсиль содрогнулась с головы до пят, слезы хлынули из глаз.
– Прости меня, – сказала Люсиль. – Я знаю, ты не можешь сделать того, о чем она просит, это нелепо, но, возможно, есть другой способ ей помочь, вернуть ей волю к жизни? Никто не должен терять волю к жизни!
– Ты ошибаешься. Каждый день людей забирают прямо с улиц. Они дожидаются патруля и выкрикивают здравицы дофину или призывают отправить Робеспьера на гильотину. Есть множество способов умереть. Ей нужно только выбрать.
Люсиль оттолкнула его, бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь. Ее грудь вздымалась, а сердце колотилось где-то в горле. Когда-нибудь от страстей, что бушуют в наших душах и телах, эти стены пойдут трещинами, и дом рухнет. Останутся только земля, кости и трава, и люди будут читать наши дневники, чтобы понять, какими мы были.
Девятое брюмера, Дворец правосудия. Бриссо заметно сдал, исхудал, ссутулился, залысины на висках стали шире. Де Силлери и вовсе выглядел стариком: куда девался его пыл заядлого игрока? Он не взялся бы ставить на исход этого дела – все было и так предельно ясно. Лишь временами он удивлялся, как его угораздило стать бриссотинцем. Он должен сидеть рядом с Филиппом – Филипп, хитрый черт, проживет на неделю дольше.
Де Силлери наклонился вперед:
– Бриссо, помните, мы были свидетелями на свадьбе Камиля?
– Были, – ответил Бриссо. – Но не забывайте, кроме нас, свидетелем был Робеспьер.
Верньо, раньше не отличавшийся аккуратностью, был безукоризненно опрятен, словно желал показать, что заключение не сломило его дух. Лицо его было подчеркнуто бесстрастным – он не выдаст себя, не даст своим мучителям повода торжествовать. Где Бюзо, спросил он? Где гражданин Ролан? Где Петион? Живы или мертвы?
Часы пробили десять пятнадцать. Снаружи была темень хоть глаз коли, лил дождь. Присяжные вернулись, их тут же окружили судейские. Гражданин Фукье с кузеном вышли на свет, ступая по мраморным плитам. Следовало огласить двадцать два вердикта, зачитать двадцать два смертных приговора, прежде чем прокурор вернется домой к ужину и бутылке вина.
