Он повернулся к кузену, когда из темноты возник председатель Эрманн, направляясь к освещенному пространству, где толпились судейские, виднелось кресло подсудимой и опустевшее свидетельское место. Председатель пальцем поманил Фукье.
– Поговорите с Шово-Лагардом, – сказал Фукье Камилю. – Бедняга, он умудрился защищать еще и убийцу Марата. Полагаю, его карьере конец.
Лагард поднял глаза:
– Камиль, что вы тут делаете? Если б я мог, я держался бы подальше от этого места.
И все же Лагард был рад его видеть. Он устал, пытаясь разговорить свою подзащитную. Она не желала откровенничать.
– Где еще мне быть? Многие из нас давно ждали этого дня.
– Что ж, если вам это по вкусу.
– Это по вкусу всем тем, кто хочет убедиться, что изменницу постигло суровое наказание.
– Вы предвосхищаете события. Присяжные еще не вернулись.
– Нет никаких сомнений, что республика выиграет этот процесс, – сказал Камиль. – Я гляжу, вам отдают самые лакомые кусочки?
– В Париже нет адвокатов, более поднаторевших в безнадежных делах. – Лагарду было двадцать восемь, и он пытался храбриться. – Я просил о милосердии. Что мне оставалось? Ее обвинили в том, что она – это она. Обвинили в том, что она существует. Какая тут может быть защита? И даже если попытаться – мне выдали официальное обвинение вечером в воскресенье и сказали, что суд состоится завтра. Я просил вашего кузена дать мне три дня. Где там. Когда судили ее мужа, времени на подготовку было больше. И когда она отправится на эшафот, то поедет в повозке.
– В закрытой карете есть что-то недемократическое. Есть вещи, которые люди имеют право видеть.
Лагард искоса взглянул на него:
– Суровых мужей рождает ваша провинция.
Однако они хотя бы понятны, думал Лагард: бесстрастный Фукье, адвокат до кончиков ногтей, и его темпераментный высокопоставленный родственник, добывший ему это место. С ними – примета времени – чувствуешь себя почти спокойно. Они куда лучше, чем иные слуги республики – скажем, Эбер, бледный как моль, с его непристойными заявлениями. На вчерашнем заседании Лагард несколько раз испытывал тошноту.
– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал Камиль. – Я уже видел это выражение на лицах других людей. Подозреваю, Эбер запустил лапы в фонды военного министерства, и, если мне удастся это доказать, он станет вашим следующим знаменитым подзащитным.
К ним быстро подошел Фукье.
– Присяжные возвращаются, – заявил он. – Заранее примите мои соболезнования, Лагард.
Узнице помогли добраться до ее кресла. Мгновение она оставалась в темноте, в следующую секунду свет залил ее морщинистое, осунувшееся лицо.
– Она выглядит старухой, – заметил Камиль. – И кажется, не понимает, куда ее привели. Не думал, что у нее такое слабое зрение.
– Тут я не виноват, – сказал прокурор. – Хотя, когда я умру, – добавил он прозорливо, – меня обвинят и в этом. Прошу прощения, кузен.
Вердикт был единогласным. Подавшись вперед, Эрманн спросил узницу, желает ли она что-нибудь сказать. Бывшая королева Франции мотнула головой. Ее руки нетерпеливо двигались вдоль подлокотников. Эрманн зачитал смертный приговор.
Суд встал. Подошли стражники, чтобы вывести приговоренную. Фукье не смотрел, как она уходит. Его кузен поспешил к нему, помочь с бумагами.
– Завтра легкий денек, – сказал Фукье. – Держите эти. Могли бы позаботиться выделить для прокурора секретаря.
Эрманн учтиво кивнул Камилю, Фукье пожелал председателю доброй ночи. Камиль, не отрываясь, смотрел, как вдова Капета бредет к выходу.
– Едва ли это можно считать венцом наших амбиций. Отрезать голову несчастной женщине.
– Знаете, Камиль, на вас не угодишь. Не думал я, что у вас найдется доброе слово для этой австриячки. Идемте. Обычно я возвращаюсь в служебной карете в соответствии с моим рангом, но мне нужен свежий воздух. Или вы хотите сообщить обо всем Робеспьеру?
Он гордился кузеном, когда они вместе бывали на публике. Особенно если видел его с Дантоном – отмечал про себя их приватные шуточки, намеки и косые взгляды, наблюдал порой, как ручища Дантона обнимала Камиля, или как на затянувшейся ассамблее его кузен закрывал опасные очи и клал голову на плечо Дантону. С Робеспьером, разумеется, было иначе. Робеспьер почти никогда ни к кому не прикасался. Его лицо всегда было сдержанным и отчужденным, но иногда Камилю удавалось заставить его расцвести. У них были общие воспоминания и, вероятно, общие шутки. Люди утверждали, хотя Фукье считал это ересью, будто видели, как Камилю удавалось рассмешить Робеспьера.
Его кузен покачал головой:
– Робеспьер давно спит – если заседание комитета не затянулось. Но это не значит, что вы могли позволить себе проиграть процесс.
– Упаси Бог. – Фукье положил руку Камилю на плечо, и они вышли в морозный рассвет. Полицейский отсалютовал им.
