Через несколько минут он поднялся, поблагодарил хозяйку, объяснив, что должен собираться в дорогу. Камиль встал и поцеловал его в щеку.
– Поскорее возвращайтесь. Мне будет не хватать нашего привычного обмена колкостями.
– Вряд ли я вернусь скоро. – Голос Эро звучал напряженно. – По крайней мере на фронте я буду полезен, буду видеть врага и знать, кто он. Париж становится логовом падальщиков.
– Простите меня, – сказал Камиль. – Я только отнимаю ваше время. Вы вернете мне поцелуй?
– Клянусь, – заметил кто-то, – если бы вы двое поднимались на эшафот, вы и тогда умудрились бы поспорить, кому быть первым.
– Думаю, у меня будет преимущество, – сказал Камиль. – Хотя понятия не имею, что в данном случае считать преимуществом. Порядок казни определяет мой кузен.
Кто-то поперхнулся, кто-то резко опустил бокал. Вспыхнувший Фабр вскинул глаза.
– Нашли над чем смеяться, – сказал он. – Это вопиюще безвкусно и совершенно не забавно.
Наступило молчание, которое прервал Эро, коротко попрощавшись. После его ухода разговор вернулся к прежнему тону вымученной веселости, который задавал Фабр. Разошлись рано. Позже, лежа в кровати, Люсиль спросила:
– Что случилось? Наши званые ужины всегда имели успех.
– Что ж, – ответил Камиль, – полагаю, это конец цивилизации, какой мы ее знали. – Затем устало добавил: – Видимо, причина в отсутствии Жоржа.
Он отвернулся от Люсиль, но она знала, что он не спит, прислушивается к звукам ночного города: черные глаза вглядываются во тьму.
Что-то пошло не так, рассуждала она. По крайней мере, после того как Сен-Жюст покинул Париж, Камиль стал чаще общаться с Робеспьером. Робеспьер понимает его, он разберется, в чем дело, и объяснит ей.
На следующий день Люсиль навестила Элеонору. Даже если она и впрямь любовница Робеспьера, это не сделало ее счастливее и уж точно не сделало любезнее. Элеонора свела разговор к обсуждению Камиля.
– Он, – промолвила она с отвращением, – может заставить Макса делать все, что ему заблагорассудится, никто больше на такое не способен. Макс всегда вежлив и вечно занят. – Она наклонилась к Люсиль, пытаясь выразить свою душевную муку. – Встает рано, садится за письма. Затем идет в Конвент. Потом в Тюильри по делам Конвента. После отправляется к якобинцам. В десять вечера заседание комитета. Возвращается под утро.
– Он себя не жалеет. Но чего вы от него ждали? Он такой.
– Он никогда на мне не женится. Говорит, как закончится нынешний кризис, но он никогда не закончится, вы согласны, Люсиль?
Несколько недель спустя Люсиль с матерью встретили на улице Анну Теруань. Они не сразу ее признали. От былой привлекательности не осталось и следа. Она исхудала, а щеки запали так, словно она лишилась всех зубов. Анна прошла мимо – что-то промелькнуло в ее лице, но с ними не заговорила. Анна вызывала у Люсиль жалость – жертва времени.
– Никто больше не назовет ее красавицей, – заметила Аннетта и улыбнулась. Последние ее дни рождения проходили, как она выражалась, незаметно. Мужчины в большинстве своем по-прежнему смотрели на нее с интересом.
Она продолжала видеться с Камилем в дневные часы. Теперь он старался держаться подальше от Конвента. Многие монтаньяры выполняли различные миссии за пределами столицы, многие депутаты правого крыла, голосовавшие против казни короля, оставили дела государства и сбежали из Парижа. Более семидесяти депутатов подписали протест против изгнания Бриссо, Верньо и остальных; теперь они сидели в тюрьме, и только забота Робеспьера спасала их от трибунала. Франсуа Робер был опозорен, Филипп Эгалите ожидал суда, Колло д’Эрбуа усмирял мятежников в Лионе. Дантон наслаждался деревенским воздухом. Сен-Жюст и муж Бабетты Филипп Леба отбыли в действующую армию. Робеспьер пропадал в Тюильри по делам комитета. Камиль и Фабр устали считать пустые места на скамьях. Не осталось ни тех, к кому они испытывали симпатию, ни тех, с кем привыкли переругиваться. Да и Марат был мертв.
Теруань пришла на улицу Кордельеров через несколько дней после званого ужина. Одежда висела на ней, она выглядела грязной и отчаявшейся.
– Я хочу видеть Камиля, – заявила она.
Во время разговора Анна отворачивалась, словно одновременно вела монолог, который собеседника не касался. Камиль услышал ее голос; до ее прихода он праздно сидел, уставившись в пространство перед собой.
– Я гляжу, моя дорогая, – заметил Камиль, – вы окончательно подурнели. Если это все, что осталось от ваших женских чар, то раньше вы мне нравились больше.
– Ваши манеры, как всегда, образец совершенства, – сказала Теруань, глядя на стену. – Что это? Вот эта гравюра. Кажется, этой женщине собираются отрубить голову?
– Это Мария Стюарт, любимый исторический персонаж моей жены.
– Странно, – глухим голосом проговорила Теруань.
– Садитесь. Хотите чего-нибудь? Теплого питья? – Жалость переполняла Люсиль – кто-то должен накормить Анну, расчесать ей волосы, заставить Камиля прикусить язык. – Может быть, мне уйти?
– Да нет. Если хотите, можете остаться. Или уйти. Не важно.
