– Мне жаль, что вам придется. Вы назначили меня отвечать за продовольствие. Я здесь, чтобы кормить патриотов, а не убивать.
– Нам не требуется единодушное мнение, – сказал Сен-Жюст. – Было бы желательно, но обойдемся и так. Остались две подписи, кроме тех, кто отказался. Гражданин Лакост, вы следующий, и будьте так любезны положить бумагу перед гражданином Робеспьером – и подвиньте к нему чернильницу.
Комитеты общественного спасения и общей безопасности настоящим постановляют, что Дантон, Лакруа (из департамента Эры и Луары), Камиль Демулен и Филиппо – все члены Национального конвента, должны быть арестованы и доставлены в Люксембургскую тюрьму, где будут содержаться тайно и поодиночке. Мэру Парижа надлежит исполнить настоящий декрет по получении.
Кур-дю-Коммерс, девять утра.
– Минутку, – сказал Дантон. – Я вас представлю.
– Дантон…
– Дорогая моя, это Фабриций Парис, мой старый друг, чиновник судебного трибунала.
– Рад познакомиться, – поспешно сказал Парис. – Ваш муж устроил меня на эту должность.
– И поэтому вы здесь. Видишь, Луиза, я внушаю людям преданность.
Парис был взволнован.
– Вы знаете, каждый вечер я забираю в комитете ордера на следующий день. – Он повернулся к Луизе. – Ордера для трибунала, я отношу их Фукье.
Она кивнула.
– Когда я пришел в комитет, дверь оказалась заперта. Такого ни разу не было. И я сказал себе, как патриот я имею право знать, что здесь замышляется. Видите ли, я хорошо знаю здание, я зашел с черного хода и нашел – простите – замочную скважину…
– Я вас прощаю, – сказал Дантон. – Вы приложили к замочной скважине глаз, затем ухо и услышали, как Сен-Жюст меня обвиняет.
– Откуда вы знаете?
– Логика.
– Дантон, они сидели молча, впитывая каждое его лживое слово.
– Что именно они задумали, не знаете? У них есть ордер?
– Я не видел. Они говорили, что выдвинут обвинение в Конвенте, в вашем присутствии.
– Лучше и быть не может. Он собирается тягаться со мной в ораторском мастерстве? В опыте? В славе? – Дантон обернулся к жене. – Превосходно. Именно этого я и хотел. Этот болван собирается побить меня на моей территории. Парис, лучше и быть не могло.
Парис смотрел на него недоверчиво:
– Вы хотите довести до такого?
– Я распну этого самодовольного юнца, я от него мокрого места не оставлю.
– Полагаю, вы хотите сесть и написать речь, – сказала Луиза.
Дантон расхохотался:
– Моя жена еще не изучила мои методы. Но вы же знаете меня лучше, Парис? Мне не нужно писать речей, любимая. Все слова у меня в голове.
– По крайней мере, составьте предварительный отчет для газет. Не забудьте про «бурные аплодисменты» и прочее.
– А ты учишься, – сказал он. – Парис, Сен-Жюст не упоминал Камиля?
– Я не стал дожидаться. Как только я понял их замысел, пришел сюда. Думаю, Камилю ничего не угрожает.
– Я был в Конвенте сегодня днем. Заглянул ненадолго. Они с Робеспьером были поглощены разговором.
– Я слышал. Мне сказали, они держались весьма дружески. Возможно ли, чтобы он… – Парис запнулся. Как спросить человека, способен ли его лучший друг от него отступиться?
– Завтра утром в Конвенте я заставлю его выступить против Сен-Жюста. Только вообразите. Наш накрахмаленный образчик ходячей добродетели держится, словно подавился бифштексом. Камиль пошутит, а потом скажет что-нибудь про восемьдесят девятый год. Дешевый трюк, но галереи взорвутся аплодисментами. Непросто заставить Сен-Жюста утратить апломб, с его-то манерами греческой статуи, но я
– Не его ли почтенный родитель?
– Нет, мать.
– Соболезную, – сказал Парис. – И в такое неподходящее время. Возможно, ему будет не до игр. Дантон, а нельзя ли придумать что-нибудь менее рискованное?
Улица Марата, половина десятого утра.
– Мне следовало быть там, – сказал Камиль. – Почему мне не сказали, что она больна? Он же был здесь недавно. Сидел в том самом кресле, где сидишь ты. И не сказал ни слова.
– Возможно, пощадил твои чувства. Или они надеялись, что она поправится.
Однажды в конце прошлого года на их пороге возник незнакомец: изящный мужчина лет шестидесяти, худощавый, не слишком общительный, с впечатляющей гривой седых волос. Люсиль потребовалось немалое время, чтобы догадаться.
– Мой отец никогда не щадил моих чувств, – сказал Камиль. – Он никогда не разделял концепцию, призывающую щадить чужие чувства. На самом деле он никогда не разделял концепцию чувств как таковых.
Это был краткий визит – всего дня на два. Жан-Николя приехал, потому что прочел «Старого кордельера». Он хотел сказать сыну, как восхищается им, как рад, что наконец-то Камиль совершил нечто достойное, как скучает по нему и как хотел бы иногда принимать его в своем доме.
