– Вот именно, отрицать силами армии – вот что у него на уме! Послушайте, спросите Филиппа Леба. Пригласите Полицейский комитет. Пригласите любого патриота из якобинского клуба, и они повторят мои слова. – Нежную кожу Сен-Жюста залила краска, черные глаза сверкали. Любуется собой, с отвращением подумал Робеспьер. – Дантон изменник, убийца, он никогда в жизни не шел на компромиссы. Если мы не решимся сейчас, он не пощадит никого.
– Вы сами себе противоречите. Сначала вы заявляете, что он никогда не был республиканцем, поддерживал всех контрреволюционеров от Лафайета до Бриссо. А теперь говорите, что он никогда не шел на компромиссы.
– Не придирайтесь. Вы на самом деле считаете, что в республике место Дантона на свободе?
Робеспьер опустил глаза, размышляя. Он понимал природу республики, о которой толковал Сен-Жюст. Это была не республика от Пиренеев до Рейна, но республика духа. Не город из плоти и камней, но цитадель добродетели, вотчина справедливости.
– Я не уверен. Я не могу решиться. – Его собственное лицо оценивающе смотрело на него со стены. Он обернулся. – Филипп?
Филипп Леба стоял в дверях между маленькой комнатой и большой гостиной Дюпле.
– Думаю, это поможет вам решиться, – сказал он.
– Что-то от Вадье? – скептически предположил Робеспьер. – Из Полицейского комитета?
– Нет, от Бабетты.
– Бабетты? Она здесь? Я вас не понимаю.
– Не хотите зайти? Это не займет много времени.
Робеспьер медлил.
– Бога ради, – страстно воскликнул Леба, – вы спрашивали, достоин ли Дантон жить. Сен-Жюст, не хотите послушать?
– Хорошо, – промолвил Робеспьер, – но в следующий раз я предпочел бы не устраивать подобных дискуссий в доме.
В гостиной собралось семейство Дюпле в полном составе. Робеспьер огляделся. В комнате повисло напряжение, его кожа покрылась мурашками.
– Что стряслось? – спросил он мягко. – Я не понимаю.
Ему никто не ответил. Бабетта в одиночестве сидела у большого стола, словно на экзамене. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.
– Знай я, что ты здесь, давно прекратил бы этот глупый спор. Итак?
И снова ему никто не ответил. Не зная, что делать дальше, он подвинул кресло и сел напротив Бабетты. Она протянула ему свою мягкую маленькую ручку. Бабетта была на пятом или шестом месяце, кругленькая, оживленная, похорошевшая. Она была всего на несколько месяцев старше малолетней жены Дантона, и он не мог смотреть на нее без дрожи.
Морис сидел на табурете у камина, склонив голову, словно узнал что-то унизительное. Он откашлялся и поднял глаза.
– Вы были нам сыном, – промолвил он.
– Довольно, – промолвил Робеспьер, улыбнулся и сжал руку Бабетты. – Это начинает напоминать третий акт какой-то дурной пьесы.
– Для женщины это тяжелое испытание, – сказал Дюпле.
– Все хорошо. – Элизабет уронила голову и вспыхнула; ее голубые фарфоровые глазки были полуприкрыты.
Сен-Жюст прислонился спиной к стене и тоже полуприкрыл глаза.
Филипп Леба занял место за креслом Бабетты, вцепившись пальцами в спинку. Робеспьер перевел взгляд на него:
– Гражданин, что происходит?
– Вы обсуждали личность гражданина Дантона, – мягко промолвила Бабетта. – Я не разбираюсь в политике, не женское это дело.
– Если тебе есть что сказать, говори. Я думаю, женщины не уступают мужчинам в проницательности.
Он одарил Сен-Жюста злобным взглядом, умоляя возразить. Сен-Жюст лениво улыбнулся.
– Я думаю, вам следует знать о том, что случилось.
– Когда?
– Не перебивайте ее, – сказал Дюпле.
Бабетта высвободила ладони из его рук, сцепила пальцы, и ее лицо смутно отразилось в крышке полированного стола.
– Помните, прошлой осенью я гостила в Севре? Матушка решила, что мне нужен свежий воздух, и я отправилась туда с гражданкой Панис.
Гражданка Панис: респектабельная супруга парижского депутата Этьена Паниса, доброго монтаньяра, проявившего себя безупречно десятого августа, в день, когда была свергнута монархия.
– Припоминаю, – сказал Робеспьер. – Даты не помню, но, кажется, это было в октябре или ноябре?
– Да. Так вот, гражданин Дантон был там с Луизой. Я подумала, что будет неплохо ее навестить. Мы с ней ровесницы, и я решила, что ей, должно быть, не с кем поговорить. Ей со многим приходится мириться.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, одни говорят, Дантон женился на ней по любви, другие, что он взял ее в жены, потому что она согласилась приглядывать за детьми и вести хозяйство, пока он занят гражданкой Демулен. Хотя большинство считает, что гражданка предпочитает генерала Дийона.
– Бабетта, не отклоняйся от темы, – сказал Леба.
– Я пришла навестить ее, но Луизы дома не оказалось. А гражданин Дантон был дома. Он может быть очень приятным, по-своему очаровательным. Мне стало жалко его – ему явно хотелось поговорить, и я подумала, что Луиза, вероятно, не слишком умна. Он сказал, побудьте здесь, составьте мне компанию.
– Она понятия не имела, что он один в доме, – сказал Леба.
– Откуда мне было знать? Мы разговаривали о том о сем. Могла ли я заподозрить, к чему это приведет?
– И к чему это привело? – В голосе Робеспьера послышалось легкое нетерпение.
Она подняла глаза:
– Не сердитесь на меня.
