Она истончается, отец. Проступают углы ее тела, плечи, запястья. Под глазами залегли круги. Люсиль отказывается подкалывать волосы наверх. Глаза, некогда живые и проницательные, теперь смотрят сосредоточенно и хмуро.
Ее мать говорит:
– Люсиль, перестань все время теребить волосы. Это напоминает мне… вернее, это меня раздражает.
Тогда выйди из комнаты, матушка, и не смотри.
Наверное, у нее каменное сердце, иначе оно давно разбилось бы. Каждое утро Люсиль просыпается живой, дышащей, телесной, начинает день в железном кольце их лиц. Глядя в отцовские глаза, она видит отражение счастливой молодой женщины лет двадцати пяти, на ее коленях двое или трое симпатичных малышей. Сзади стоит почтенный крепкий мужчина в отглаженном сюртуке, на месте лица мутное пятно. Такого удовольствия она им не доставит. Люсиль перебирает способы лишить себя жизни. Однако это означает конец всему, а истинная страсть, как известно, вечна. Лучше найти монастырь, задушить эту метафизическую жажду накрахмаленным чепцом. Или выйти однажды из дому навстречу бедности, любви и случаю и никогда не вернуться.
Мисс Лэнгвиш, называет ее д’Антон. Это из какой-то английской пьесы, которую он читает.
Двенадцатого июня трое провинциальных кюре переходят на сторону третьего сословия. К семнадцатому числу к ним присоединяются еще шестнадцать. Теперь третье сословие называет себя Национальным собранием. Двадцатого июня Национальное собрание обнаруживает, что его выставили из зала. Закрыто на ремонт, говорят им.
Мсье Байи сохраняет серьезность среди сардонических смешков, летний дождь стекает с полей его шляпы. Рядом его ученый коллега доктор Гильотен.
– Что скажете насчет зала для игры в мяч?
Те, кто слышит его слова, удивленно таращатся на председателя.
– Там не заперто. Я понимаю, места не слишком много, но… У кого-нибудь есть предложение получше?
В зале для игры в мяч они ставят Байи на стол. Приносят клятву не расходиться, пока не дадут Франции конституцию. От избытка чувств ученый принимает античную позу. В общем и целом картина, достойная Рима.
– Посмотрим, как они будут проявлять солидарность, когда на них двинут войска, – говорит граф де Мирабо.
Тремя днями позже, когда депутаты на прежнем месте, король посещает заседание. Сбивчивым нерешительным голосом он аннулирует их решения. Король самолично предложит им программу реформ, только он, и никто другой. Перед ним в молчании чернеют сюртуки, белеют галстуки, маячат каменные лица: депутаты сидят словно памятники. Он велит им разойтись и, пытаясь сохранить хоть какое-то величие, удаляется вместе со свитой.
Мирабо вскакивает. Он должен поддерживать свой славный образ, потому граф оглядывается в поисках стенографистов и газетчиков. Вмешивается главный церемониймейстер: не соблаговолят ли они разойтись, как велел король?
Мирабо:
– Если вам велено выставить нас из этого зала, вам следует запастись приказом о применении силы. Мы отступим только перед остриями штыков. Король может приговорить нас к смерти, так скажите ему, что мы готовы умереть, но не разойдемся, прежде чем примем конституцию.
И тихо добавляет соседу:
– Если они появятся, смываемся.
На мгновение все умолкают: циники, клеветники, любители ворошить прошлое. Депутаты разражаются восторженными аплодисментами. Позже они расступятся, давая графу проход и созерцая невидимый лавровый венок, украшающий непослушную шевелюру.
– Ничего нового, Камиль, – сказал издатель Моморо. – Я это публикую, и мы оба оказываемся в Бастилии. Нет смысла снова переделывать, если каждая новая версия радикальнее предыдущей.
Камиль вздохнул и забрал рукопись.
– До встречи. Возможно.
Утром на Новом мосту женщина предложила ему погадать. Всё как обычно: богатство, власть, успех в сердечных делах. Но когда он спросил, суждена ли ему долгая жизнь, она снова взглянула на его ладонь и вернула деньги.
Д’Антон сидел в конторе, перед ним высилась стопка бумаг.
– Вечером приходите послушать мое выступление в суде, – пригласил он Камиля. – Я собираюсь втоптать в грязь вашего дружка Перрена.
– Вы способны испытывать злобу к кому-нибудь, кроме тех, с кем судитесь?
– Злобу? – удивился д’Антон. – Это не злоба. Я в прекрасных отношениях с Перреном. Хотя и не в таких доверительных, как вы.
– Не понимаю, неужели вас занимают эти мелкие дрязги?
– Видите ли, – медленно сказал д’Антон, – я должен зарабатывать на хлеб. Мне хотелось бы съездить в Версаль и посмотреть, что там творится. Вместо этого ровно в два я буду иметь удовольствие лицезреть мэтра Перрена и пререкающихся истцов с ответчиками.
– Жорж-Жак, чего вы хотите?
Д’Антон усмехнулся:
– Чего я всегда хотел?
– Денег. Хорошо. Я раздобуду вам денег.
Кафе «Фуа». Заседает патриотическое общество Пале-Рояля. Новости из Версаля приходят каждые полчаса. Священники массово переходят на сторону третьего сословия. По слухам, завтра к ним присоединятся пятьдесят дворян во главе с герцогом Орлеанским.
