Тогда, на «Старкиллере», решившись спасти его, она подарила ему нечто большее, чем жизнь — прощение. Прощение, которого «монстр в маске» не заслужил и к которому, судя по всему, он не был готов. Ее доброта поставила его в тупик. Это она, Рей, заронила в его сердце зерно неосознанной надежды — надежды, быть может, той самой, которая и связала их сердца и мысли. Но если «Старкиллер» еще можно было хоть как-то списать на случайность, на простое влияние чувств, то Мустафар оспорить никак нельзя. Он позвал ее — она явилась. Он искал спасения — она стала его спасением. Так чему удивляться? Его странная, свирепая влюбленность — закономерный ответ на ее действия. Рей даже рискнула бы предположить, что в их случае речь идет вовсе не любви мужчины к женщине; скорее так грешник любит свое спасение, любезно протянутую ему руку судьбы.
Единственная проблема, стало быть, заключалась в том, что Рей была все-таки женщиной. К тому же относившейся к своей женственности с определенной настороженностью. В конце концов, она должна была стать джедаем. И успела достаточно изучить обычаи ордена, чтобы знать о джедайском целибате, который хоть и не являлся обязательным, однако ее вполне устраивал. Конечно, подобная причина никак не могла сойти за основную; скорее, это была всего-навсего отговорка — смешная и глупая отговорка, используемая девичьей стыдливостью лишь для того, чтобы Рей могла хоть как-то оправдаться сама перед собой. Но все же она упрямо отказывалась сбрасывать эту причину со счетов. Вновь и вновь девушка повторяла сама себе, что она только жалеет Бена и не может предложить ему ничего, кроме искреннего своего сочувствия, кроме помощи и поддержки, как это пристало джедаю.
Возможно, еще дружбу… но теперь их дружба стала бы натянутой, фальшивой. Это была бы, по большому счету, ложь — а Бен не выносил лжи, это одна из его отличительных черт, с которой Рей стоило лишь смириться.
Как же мучительно для нее было теперь, оглядываясь назад, думать обо всех своих ошибках, которые обернулись для них столь печально! Как же горько она упрекала себя! Что же она натворила! Выходит, сама того не понимая, она обманывала его. Она кормила хищника с рук, но оказалась не готова к его привязанности. В своем неведении они оба оказались одинаково слепы — и слепец ввел другого слепца в опасное заблуждение, которое могло погубить их обоих.
Но, как бы Рей ни было плохо, ей стало еще хуже, когда открылась истина, упразднившая, сведшая на нет ее первоначальные страхи.
Прошло некоторое время. Страсти немного улеглись, осталась одна настороженность. Рей старалась отныне придерживаться кое-какой дистанции, и Бен не спорил с этим, не то чувствуя вину за то, что вспылил и напугал ее, не то догадываясь об ее сомнениях. Так или иначе, она выполняла его настойчивую — крайне настойчивую — просьбу и больше не говорила с ним ни об Узах, ни о том, что могло за ними таиться. Больше она не приходила к нему ночами, чтобы петь, пока он спит.
Если молодые люди теперь и говорили о чем-то, то лишь изредка, с видимой неохотой, за которой скрывалась взаимная неловкость, и касались в разговоре лишь общих тем. Даже Трипио успел заметить, что между ними что-то произошло. Однажды дроид спросил у Рей, чем «мастер Бен» так обидел ее, что даже госпожа, раньше покорно закрывавшая глаза на сумасбродства молодого хозяина, почти перестала общаться с ним. Рей не знала, что ответить. Как объяснить глупой машине, что причина вовсе не в ее обиде. Ох, если бы все в самом деле было так!..
Вновь одиночество вдвоем. Снова нерешительность и страх воцарились между нею и бывшим рыцарем Рен, стеной разделив их. День ото дня Рей все больше погружалась в насущные дела, а Бен — в свои раздумья. Так любому показалось бы со стороны.
Но на самом деле все было не так просто. Стараясь держаться в стороне, Рей наблюдала за своим подопечным. Затаив дыхание, она с трепетной осторожностью прислушивалась и присматривалась ко всему, что он делает — к его мимолетным словам, к его взглядам и жестам; и, главное, к его чувствам, которые все еще были доступны ей благодаря Узам. Она пыталась понять, действительно ли для нее существует угроза.
Тогда-то она и сделала открытие, которое потрясло ее и озадачило.
Она поняла, что его влюбленность была какой-то несостоятельной; эта несостоятельность уходила корнями гораздо глубже обычной растерянности или чувства вины; и уж точно гораздо дальше клятв безбрачия, которые дают джедаи. Казалось, в сознании Бена любовь по каким-то причинам не сочеталась с целостностью. Его воображение просто не могло соединить влечение плоти и влечение души в одно общее понятие, которое в обиходе и принято называть «браком».
Да, так и есть: Бен был девственником. Нет, не в физиологическом смысле, или, по крайней мере, не только в нем, — это была какая-то крайняя внутренняя убежденность, с которой плоть в его случае не решалась вступать в спор.
