Сердце Демидина полностью

Константин Сергеевич лежал на самой большой полке и был прикрыт грязной простынёй. Способность двигать руками восстановилась у него полностью, и появились какие-то ощущения в пояснице. Он попытался пошевелить пальцами ног и, приподняв голову, увидел, что ступни немного двигаются под прикрывающей их тканью. На его шее болталась верёвка с картонной биркой, на которой было написано: «Константин Сергеевич, милый, будешь шуметь – голову оторву, а сердечко твоё засолю. С уважением, майор Скуратов».

– Чёрт знает, что такое, – сказал Демидин.

Он приподнял простыню, чтобы увидеть сердце, и прислушался, не стоит ли кто за дверью, но в коридоре всё было тихо.

С улицы слышались армейские команды и слаженный топот ног. Слов было не разобрать, но Константину Сергеевичу стало ясно, что он оказался в воинской части. Военные – значит, свои! Он немного успокоился. Нужно только добраться до их командира, а уж он-то поможет связаться с начальством.

Рядом с ним лежало несколько старых тетрадей. Собираясь с мыслями, он взял одну из них. На обложке было выведено цветными карандашами: «Дембельский альбом. Ефрейтор Суриков, Кызыл-Орда». Фамилия «Суриков» была тщательно разрисована цветными карандашами и подчёркнута. Под фамилией был нарисован танк, из дула которого вылетал красный и пушистый, как лисий хвост, огонь. Демидин раскрыл тетрадь и увидел две вклеенные фотографии.

На верхней был запечатлён, очевидно, сам Суриков – парень с плоским, как крышка от кастрюли, лицом и чубом, торчащим из-под фуражки. Фуражка была задвинута так далеко на затылок, что казалось удивительным, что она не падает назад. Ремень у Сурикова был приспущен, и гимнастёрка торчала колоколом наружу. Он стоял в такой позе, что было ясно, что он парень хоть куда и командиров не боится.

На нижней фотографии передний план занимали ярко освещённые вспышкой фотоаппарата голые ступни Сурикова с татуировкой «мы ваш нюх топтали», а на заднем плане просматривалась его же довольная рожа и рука с победно поднятым вверх большим пальцем.

Демидин перевернул страницу и увидел стихотворение с коротким заглавием «Для баб». Текст был окружён рамкой из вьющихся роз, с шипов которых капали кровавые капли:

Другим почерком пониже было приписано: «Эх, огурчики, помидорчики, прекратить в строю разговорчики».

В альбом был вложен листок с надписью: «Приеду-убью – тёлкам не писать! Малыш котёныч береги себя зайчоныч ты мне очень дорога – писать. Всё время о тебе думаю – писать! Жди, сука – писать! Они от этого тащатся! Ваздушно! Дисантные!! Вайска!!!!»

Демидин не успел дочитать, как за дверью послышались голоса. Он закрыл тетрадь и положил её на место.

– Говорю вам, он в прекрасном состоянии. Да, всё ещё парализован, но для вас это даже лучше, ведь вам будет легче его транспортировать, – произнёс снаружи голос Скуратова. – Всё, как договорились, вы уж не забудьте, что обещали.

– Альберт Викторович, что ты говоришь, – отвечал голос с сильным азиатским акцентом. – Когда я забывал?

– Всё-таки, Многожён Шавкатович, вы же понимаете, как мы рискуем. Платите, дорогой, и отправляйте его к себе, – сказал Скуратов, открывая дверь.

На нём была белая фуражка. На нарядном кителе сияли золочёные пуговицы. В руках с заметной брезгливостью Скуратов держал ком старых тряпок. За ним следом вошёл полный человек с широкой, как дыня, улыбающейся физиономией.

Скуратов бросил тряпки на полку.

– Ваша одежда, – сказал он Демидину.

– Полюбуйтесь на него, – сказал он Многожёну Шавкатовичу, с гордостью указывая на Демидина.

Многожён Шавкатович запыхтел, ощупывая Константина Сергеевича влажными глазками.

– Где я? – спросил Демидин, стараясь говорить строго. – Я в КГБ?

Многожён Шавкатович хрюкнул.

– Можно сказать, что да. А можно сказать, что нет, – кокетливо ответил Альберт Викторович.

– Для чего меня сюда привезли? – спросил Демидин.

– Так много вопросов, – улыбнулся Альберт Викторович, подмигивая Многожёну Шавкатовичу.

– Худой он. Не сдохнет? – озабоченно спросил Многожён Шавкатович.

– Да он здоров как бык! – воскликнул Скуратов.

Он подошёл к Демидину и потрепал его по щеке. Константин Сергеевич онемел от возмущения.

– Полюбуйтесь, – сказал Скуратов и отбросил накрывавшую Демидина ткань.

Комната осветилась.

– Что вы делаете? – вскрикнул Демидин, прикрывая руками сияющую грудь.

– Ой! Вай! – завистливо всхлипнул Многожён Шавкатович.

– Вы только поглядите, какая у него мощь! – возбуждённо сказал Скуратов, хватая Демидина за ухо и выкручивая его с такой силой, что Демидин опять закричал, но теперь уже от боли.