– Ты ковыляешь как корова по льду, Скуратов. Ты думаешь, полковник тебя будет ждать. Полковник подождёт, Скуратов, пока ты свою жирную задницу таскаешь по гарнизону!
– По вашему приказанию… – пролепетал Скуратов, подбегая.
Ноги у него подкашивались.
– Заткни пасть, – заорал Литвинов. – И объясни, почему ты такое животное!
Литвинов вопил так, что у тянувшегося в струнку Скуратова закладывало уши.
Солдаты приободрились. Начиналось редкое развлечение. Сейчас этого холёного, самоуверенного майора будут превращать в трясущееся от ужаса ничтожество.
Литвинов заводил себя, наливаясь весёлой злобой. Щёки его подрумянились и стали похожи на яблочки.
– Вы посмотрите на него, – шипел он, трясясь от сладкого бешенства. – Украсть… Результат… Усилий… Всего гарнизона. Как! Ты! Посмел!!
– Произошла ошибка, – пролепетал Скуратов, у которого всё плыло перед глазами.
– Ошибка? – повторил Литвинов и вдруг с тревогой подумал, что больше не получает прежнего удовольствия от подобных разносов.
Неужели вот так незаметно и к нему подкралась старость? Увы, полковники не вечны. И его когда-нибудь спишут, выбросят как ненужную рухлядь. Бешенство схлынуло, остались страх и головная боль. Он вяло махнул рукой в сторону стоящих солдат.
– Эй, рахат-лукум долбаный, ползи сюда.
Из-за последней шеренги, словно луна из-за туч, выкатился Многожён Шавкатович. Кротко опустив глазки, он засеменил к Литвинову.
– Обидно, Григорий Илларионович, очень обидно, товарищ полковник, – частил он, качая головой. – У некоторых совсем совесть нет. Ценный вещь продавать, коллектив продавать, офицерский честь продавать.
«Он меня предал, сволочь! Я погиб, пропал, повержен по вине этого ничтожества», – мысленно застонал Скуратов. Всё было кончено.
Рядом с ним появились автоматчики. Литвинов с хрустом сорвал с его плеч погоны.
А ведь мог бы Альберт Викторович послушать умудрённую опытом Наину Генриховну! Не пожадничал бы – получил бы сейчас повышение. А теперь его карьера кончилась. Да разве только карьера!
Земля была истерзана, будто безумные строители громоздили кучи песка и щебня, копали, ставили опоры, вырывали ямы под фундамент, душили овраги лужами бетона, вонзали в землю арматуру, а потом всё бросали и уходили гадить на новые места. Ветер обдувал крошащиеся панели, ржавые прутья, редкие кусты и уносился вдаль, задевая ещё один заброшенный котлован, и ещё, и ещё…
Что-то медленно передвигалось по изуродованному ландшафту. Что-то похожее на женщину, бредущую в сторону гарнизона, едва прикрытую рваным мешком красавицу с мраморным телом и лицом, на котором лихорадочно блестели презрительные и горестные глаза. Женщина думала о своей непрервавшейся жизни. Когда это ничтожество Скуратов выстрелил в неё, она была уверена, что всё кончено.
Она содрогнулась, вспоминая, как почувствовала, что её схватили за горло и безвольную, как тряпку, поволокли куда-то с такой скоростью и силой, что пространство вокруг неё рвалось и визжало от боли. Она уже никогда, никогда… Никогда не сумеет забыть зловонный узкий тоннель, мёртвую духоту, высасывающую её душу чужую, враждебную ненависть и жуткое видение мрачной тёмной планеты, над которой на невидимой нитке повисла её душа, бесцветная и бесполезная, как моль с оборванными крыльями…
Её поразило, что даже на этой планете была жизнь: несчастная, искалеченная, измученная, кричащая от мук, но жизнь. Что-то огромное вздымалось там, в темноте, дышало и стонало, во мраке пряталась ещё бо́льшая тьма, кромешные тени скользили над невидимой бездной, и еле различимые издали тучи озарялись беззвучными молниями. Невозможно было поверить в то, что её душа, самая её суть, живьём будет излита в это безумие, длящееся вне времени и неизмеримо более ужасное, чем смерть.
Её слух был раздавлен оглушительным рёвом, и уже началось бешеное вращение её существа, при котором из неё, как гвозди, с садистской жадностью выдёргивали всякие чувства и воспоминания, как вдруг, в момент наибольшей муки все смолкло, превратилось в темноту, паузу, а потом безжалостный голос, тихий и ледяной, ужаснувший её более всего, что с ней до сих пор происходило, произнёс так, что каждое слово резало её душу:
– Командиром. Гарнизона. Пошла вон.
Потом её снова жевала каменная слюнявая пасть, и её опять мучили, не сокрушая всё-таки до конца, и наконец извергли, выплюнули, истерзанную и изгаженную, на холодные камни и мусор.
Она лежала, мокрая от пота, с хрипом вдыхая холодный воздух, и не могла надышаться. Она кричала от страха, боли и унижения и не слышала своего крика. Её сжигало презрение, с которым ей была оставлена жизнь, и понимание своей незначительности по сравнению с гигантскими движениями там, во тьме. Злые слёзы текли по её щекам. Кто-то, неважно кто, ещё заплатит за её муки.
Шли дни, а она всё ещё лежала в прежней позе. Камень колол ей щёку, но она не шевелилась – простая, недушевная боль была ей даже приятна.
Очень медленно её сознание прояснялось, но прошли часы, пока она поняла, что что-то удивляет её.
