Светило неяркое солнце, и небо было покрыто плёнкой. Было на удивление душно. Далеко над горизонтом парили какие-то твари – вероятно, демоны. В который раз Демидину вспомнилась чистота и глубина московского неба, и он, прячась от подступившей к горлу тоски, постарался отвлечься на что-то более реальное.
Реальным был плац, по которому маршировало отделение солдат, за которыми шёл сержант с кирпичным по форме, цвету и выражению лицом. Когда строй прошёл мимо, сержант рыкнул, отделение развернулось и направилось в сторону прачечной, мимо дощатого забора, из-за которого доносился дикий визг.
За забором находится свинарник. Там толкалось десятка три гарнизонных свиней, несчастных тварей, находящихся в состоянии постоянной паники. Их вселенная состояла из двух частей: удушливого от невообразимой грязи сарая и примыкающего к сараю двора, тоже страшно грязного, но с доступом воздуха. Властелином обеих частей вселенной был ушастый солдатик в огромных, всегда облепленных навозом сапогах. Сапоги внушали свиньям леденящий ужас – ими солдатик пинал свиней, умело целясь в самые больные места. В казарменной иерархии он был ничтожеством, но, поскольку большую часть своего времени проводил в свинарнике, он был вполне доволен жизнью.
Альберт Викторович Скуратов семенил позади Демидина, прижимая мешочек с купальными принадлежностями – полотенцем и скребком для отколупывания увлёкшихся лярв. Альберт Викторович был более чем подобострастен. Он был так тонок, что и не подумал бы унизить своего начальника грубой лестью, и его участие и помощь оставались всегда тактичными и нечрезмерными. Если бы Альберта Викторовича проверили на детекторе лжи, до самой ли глубины души он любит Демидина, он бы с честью прошёл это испытание. Сейчас он чувствовал, что Демидин расстроен предстоящей процедурой, раздражён на гарнизонную жизнь и на самого Альберта Викторовича, и искренне прощал ему даже это.
Лёгкий ветерок обдувал Демидину то лоб, то лицо, то шею. Со стороны кухни пахло подгоревшей едой. Блеснула поверхность поцелуйного болота – большая шоколадная блямба посреди каменистой земли.
Неподалёку устроили целый пикник. На дачных стульчиках под пляжным зонтом расположились старшие офицеры во главе с Наиной Генриховной и Литвиновым. Наина Генриховна сидела, обмахиваясь легкомысленным веером. На столике перед ней стояли бутылки с морсом. Многожён Шавкатович, сладострастно урча, надрезал арбуз. Литвинов зачем-то нацепил лабораторный халат, из кармана которого торчали блестящие хирургические инструменты. Поодаль от группы офицеров переминалась с ноги на ногу троица потных от духоты прапорщиков, между которыми находился обитый блестящим металлом чемодан.
Константин Сергеевич неловко встал неподалёку от тёмной жижи. Предстояло прилюдное купание, и он стеснялся. Наина Генриховна ободряюще ему помахала.
– Товарищ Демидин, – шепнул чуткий Скуратов, – вы только туфельки снимите. Позвольте засучить вам брючки.
На полусогнутых к ним понёсся Литвинов. Не удостаивая Скуратова взглядом, он обратился к Демидину.
– Наина Генриховна приказала раздеться до пояса.
Демидин раздражённо крякнул, но возражать не решился.
Он снял рубашку и китель и передал их Скуратову.
Наблюдатели ахнули. Большинство впервые увидало прозрачную грудь и сияющее сердце Константина Сергеевича. Многожён Шавкатович, чтобы продемонстрировать, какой он впечатлительный, а заодно и то, что впервые видит сердце, прикрыл глаза ручкой. Скуратов бросил было на него злобный взгляд, но взял себя в руки и придал лицу смиренное выражение.
Наина Генриховна сосредоточенно, будто решая в уме какую-то задачу, разглядывала грудь Константина Сергеевича. Наконец она махнула своим веером.
– Входите, товарищ Демидин, – сказал Скуратов, опасливо покосившись на Литвинова.
Демидин, осторожно наступая на камушки босыми ногами, подошёл к луже, из которой доносились булькающие звуки, уханье и нетерпеливое постанывание. Снизу начали всплывать и лопаться тяжёлые волдыри. Демидин неуверенно шагнул в мерзкую жижу. На донной слизи было трудно стоять. Вокруг него забурлило, и на поверхности стали появляться возбуждённые, торопившиеся к человеческим ногам лярвы. Множество крошечных ртов всосалось в кожу, с подлой и льстивой нежностью пробуя её на вкус. Ему было противно, приятно и стыдно одновременно, но отвращение и стыд ослабевали, а удовольствие росло. Он осознавал, что его глаза стекленеют, но ничего не мог с собой поделать, и скоро ему стало всё равно.
Посреди этого ничтожного мира, что там – в центре творения стоял, высился в середине всего сущего он – гигант и гений, обогнавший время на тысячи, даже на миллиарды лет. Он вдруг с восхищением увидел, какие ум, воля и красота соединились в нём. Он был вечным и совершенным – рухнет всё, сгорят звёзды, истлеет, как ненужная бумажка, мироздание, но ничто не посмеет прикоснуться к нему, он всегда будет бессмертен и полон сил, и, смеясь над неуклюжестью прежнего творения, он, быть может, пожелает создать новую Вселенную.
