Множество неизвестных науке веществ забурлило в Многожёне Шавкатовиче, и от прилива новой энергии его глаза выпучились. Подъёмная сила так тянула Скуратова вверх, что он едва удерживался, с трудом переступая на носках.
– Вверх прыгай! – крикнул Многожён.
Скуратов подпрыгнул, и они воспарили наверх.
– Как замечательно вы это делаете, Многожён Шавкатович! – повизгивая от страха, сказал Скуратов.
Многожён самодовольно молчал.
– Как хорошо, что я знаком с вами! – продолжал Скуратов, вращаясь на туго натянутой верёвке и с ужасом глядя на удаляющуюся землю.
Но Многожён его больше не слушал. Они приподнялись над палубой, и Скуратов, исхитрившись, уцепился за поручень.
Цель была рядом. Она влекла к себе Многожёна Шавкатовича, который томился от предвкушения.
Скуратову стало труднее его тащить – Многожён Шавкатович сильно тянул его вверх и шаги Скуратова стали гигантскими, словно он шёл по Луне.
Происходящее очень не нравилось Альберту Викторовичу, и он тоскливо поглядывал по сторонам. Ему пришла запоздалая мысль отмотать верёвку и удрать, но было непонятно, как можно спуститься вниз с такой головокружительной высоты. Он затосковал и в который раз обругал себя за то, что зашёл слишком далеко.
Насколько достигал взгляд, вокруг них простиралась ржавая степь с тусклыми кляксами кустов. Авианосец громоздился над этой степью. Он был выше пирамид, обширнее стадионов, и в его чудовищной бессмысленности чувствовалась хамская величавость.
Солнце толкало Скуратова в лоб, будто пыталось его остановить, и он тупо мотал усталой головой. Под ноги ему попадались куски колючей проволоки. Всё это было некстати, поскольку его сапоги прохудились. Иногда он натыкался на кости – изредка человеческие, однажды – на кости крупного демона, а чаще всего – на хрупкие крылатые скелетики, хрустевшие под его подошвами и разламывающиеся на острые летучие осколки.
К Многожёну полностью вернулась самоуверенность. При дневном свете его внешность стала ещё экзотичнее. Его щёки приняли цвет сырой говядины и свисали, как у бульдога. Поросшие чёрно-серебряным волосом уши сиреневыми трубками оттопыривались по сторонам, а многочисленные подбородки колыхались, как занавески в гареме у султана. Его сапоги лопнули ещё в гарнизоне, и из их остатков торчали слоновьи ступни с короткими бордовыми пальцами. Он стал похож на раздувшуюся до огромных размеров резиновую игрушку.
Он шумно дышал от нетерпения. Гнездо силы, настойчиво звавшее его к себе в последние дни, приближалось с каждым шагом Скуратова, и Многожёну Шавкатовичу казалось, что он идёт к любовнице.
Они миновали мёртвые корабельные орудия, прошли мимо вонзающихся во все стороны света хищных ракет, вдоль капитанской рубки с золотыми гербами и добрались наконец до огромного серого куба, в бетонный бок которого были влеплены высоченные металлические двери с многометровыми буквами «МБ». Многожён осмотрелся.
– Что такое МБ? – спросил он Скуратова.
– Не знаю, Многожён Шавкатович, – отвечал тот.
– Стучи давай, – рассердился Многожён.
Скуратова вдруг затрясло от страха.
– Может, уйдём, Многожён Шавкатович? – взмолился он.
– Стучи! – зарычал Многожён.
Скуратов всхлипнул и тихонько постучал.
– Вообще стучать не умеет! – возмутился Многожён, подтянул себя за верёвку к двери и изо всех сил трахнул об неё кулаком, сразу отлетев назад от удара. Дверь начала медленно открываться – сначала бесшумно, а потом с возрастающим скрежетом.
Скуратов и Многожён уставились в полумрак. Давление внутри было низким, и мимо них, всасывая их за собой, устремился воздух. В тёмную глубь наклонно тянулся коридор.
– Иди! – приказал Многожён, и Скуратов опасливо двинулся внутрь.
Они шли по какой-то странной пародии на неизвестную государственную контору – по всей длине бесконечного коридора клеились фальшивые двери с эмблемами: палицами, луками и стрелами, черепами, двуглавыми крысами, пятиконечными звёздами и скрещёнными змеями.
Коридор освещался вделанными в потолок абажурами, о которые цеплялся спиной Многожён.
На дверях висели таблички с именами и должностями, звучавшими непонятно: обер-президент Шувалов, контр-адмирал Сорванец, прародитель Хапов, верховный пропагандист Зверомахов и тому подобное. Поверх одной из табличек было написано чёрным фломастером «сдох, зараза». Из некоторых дверей торчали наружу ключи.
На одной блуждающий взгляд Скуратова наткнулся на странную надпись «А чо?».
«И в самом деле, чо? – подумал он, понемногу успокаиваясь. – Чо, собственно, я волнуюсь?»
– Кто они такие? – задумчиво спросил он.
Но Многожёну было наплевать на имена и таблички, ему очень хотелось внутрь, и он хныкал от нетерпения.
Коридор сужался. Пол и стены стали мягкими и приобрели телесный оттенок. Стало сыро и душно. Скуратов шёл по чавкающей поверхности, оставляя за собой следы, сразу заполняющиеся жидкостью, в которой шипели пузырьки. Что-то ухало вокруг них и по трепещущим стенам пробегали вибрации. Блики скользили по еле различимым фигурам, замурованным в глубинах стен.
Наконец они упёрлись в простую дверь без всяких табличек.
– Входите, – сказал кто-то изнутри.
