Он скачками понёсся вперёд. От его скорости теперь зависело всё, хотя он и не понимал, что именно, но времени, чтобы об этом подумать, у него не было. Прошёл час, а он всё ещё бежал, всхлипывая от усталости и усердия. Его дыхание срывалось, и из груди его раздавался свист, как из резиновой игрушки.
Вокруг понемногу темнело. Многожён неожиданно испугался, что Скуратов помрёт ль усталости, выпустит из рук верёвку и Многожёна унесёт ввысь подъёмная сила. Тогда он заставил Скуратова снизить скорость и отпустил его сознание, и тот, пытаясь перевести дух, побрёл, силясь уразуметь, что же с ним происходило.
Что-то тоскливо завыло неподалёку. На ночную охоту выходили самые опасные твари, но Многожён верил в свою судьбу. Его пьянило ощущение предназначения, укреплявшееся в нём с того вечера, как он услышал на банкете, как можно превратиться в демона. Уже тогда он почувствовал, что жизни других закручиваются вокруг него. Ради него произошло нападение демонов на гарнизон, и Многожён, довольный, наблюдал с крыши, как демоны мучают и делят между собой Хрусталёва и как, опьяневшие от его крови и страданий, они бросаются друг на друга. Когда они наконец ушли, то безо всяких усилий, без всякого риска ему достались человеческий труп и два трупа демонов. Оставалось спуститься с крыши и спокойно пить кровь.
Первые, самые опасные шаги дались Многожёну Шавкатовичу чрезвычайно легко.
Всё, что делалось в гарнизоне, делалось ради него. Возможно, и сам гарнизон был построен только для того, чтобы однажды в него из Средней Азии прибыл Многожён Шавкатович. Сама Средняя Азия была создана только для того, чтобы в её центре расцвело и созрело, как драгоценный персик, его большое уютное тело.
Наступила ночь. Скуратов ничего не соображал от усталости. Он был изнурён настолько, что готов был идти сколько угодно не останавливаясь, а потом упасть и умереть от истощения.
Он ещё раз споткнулся и в этот раз чуть не выпустил из рук верёвку. Многожён пришёл в ужас от мысли, что из-за этого дурака он может улететь вверх, и тогда холодный ветер будет вечно носить его между звёздами.
– Верёвкой руку обмотай! – закричал он.
Скуратов послушно обмотал запястье верёвкой.
– Садись, – недовольно сказал Многожён.
У Скуратова подогнулись ноги, он упал на землю, тупо глядя перед собой. Через несколько секунд он завалился на бок и уснул.
– Садись давай, – уже ни к кому не обращаясь, повторил Многожён Шавкатович, просто чтобы послушать свой голос.
Его голос тоже изменился. Сейчас он исходил из самой глубины брюха. Многожён Шавкатович вспомнил, сколько всего питательного уже прошло через его живот, и замурлыкал от удовольствия. Это было даже не мурлыкание, это было особое мурлыкающее рычание уверенного в себе и упитанного льва, нового царя этой пустыни. Нет, пока не царя, потому что он только становился царём и ещё нужно было добраться до авианосца.
Многожён заметил на небе круглую луну и критически её осмотрел. Он решил было, что луна бесполезна, но вспомнил, что она освещает им путь.
– Торопишься, выгоду свою пропускаешь! – сказал он, задыхаясь от нежности к самому себе.
Возможно, они уже близко к авианосцу, но эта луна была слишком бледной и осмотреться было невозможно. Вот Чёрное Солнце, хотя и не светило, постоянно накачивало Многожёна пьянящей энергией. Оно было гораздо чернее неба, и ему казалось, что небо вместе со звёздами, как бумагу, продырявили карандашом.
Было бы разумнее подождать до утра, но новые силы, словно пиво, бродящие в Многожёне, не давали ему отдыхать. Он нетерпеливо посмотрел на Скуратова.
Тот похрапывал, полуоткрыв рот и подвернув под голову исхудалую руку. Другой рукой он сжимал обмотанную вокруг запястья верёвку, натягивающуюся, когда на Многожёна дул ветерок. Заострившийся подбородок Скуратова казался мокрым от лунного света, а над подбородком проваливалась во мрак впалая щека. Его дыхание часто прерывалось, и он что-то бормотал в бреду, но в нём было вполне достаточно сил, чтобы прожить завтрашний день. Многожён Шавкатович мысленно осмотрел органы Скуратова, удивляясь тому, как старательно его маленькое глупое сердце гонит кровь. Ему было неприятно оттого, что тело Скуратова так настойчиво и преданно охраняет ютящуюся в нём жизнь. Но пока что такая глупость была на руку Многожёну.
Опять кто-то завыл, и Многожёну Шавкатовичу стало любопытно, кто там орёт в его степи.
– Вставай давай, – потребовал он, дёргая за верёвку до тех пор, пока Скуратов не поднялся на ноги и не посмотрел на него бессмысленными глазами.
– Что стоишь? Туда! – прикрикнул Многожён, пальцем указывая направление.
Чем ближе они подходили, тем сильнее менялся звук. Тоскливые вопли постепенно превращались в драматические рыдания.
