Скуратов приоткрыл дверь. В маленькой комнате за простым железным столом сидел немолодой человек в панамке. Человек что-то записывал карандашиком на желтеющем листе бумаги, а может быть, только делал вид, что записывал, потому что лист оставался пустым. Человек поднял бровь, так, что его лоб покрылся полукруглыми морщинами, и спросил Многожёна:
– Как ты думаешь, что такое МБ?
– Не знаю я, уважаемый, – сказал Многожён. – Знал бы – я бы сразу сказал, клянусь! Я всегда говорю, когда меня спрашивают. Многожёна везде знают…
– Тихо, – сказал человек, поглаживая свой карандаш бледным, как червь, указательным пальцем.
Многожён умолк.
Человек улыбнулся и стал похож на дантиста: его улыбка была располагающей, но не бесплатной.
– Пускай он скажет! – предложил Многожён, показывая на Скуратова.
– Меня твоё мнение интересует, – сказал человек.
– Ай-яй-яй, – сказал Многожён, закусив пальцы.
– Подсказывать можно? – спросил Скуратов.
Человек словно бы впервые заметил Скуратова.
– Тебе всё можно, – сказал он ласково, но Скуратов отчего-то вздрогнул.
– Министерство безопасности, – предположил Скуратов.
– Министерство безопасности, да? – спросил Многожён.
– Нет, – сказал человек, приподнимая свой карандаш.
– Стой! – закричал Многожён, чувствуя, что произойдёт что-то ужасное.
В панике он показал на Скуратова.
– Его бери. Какая тебе разница.
– Никакой, – охотно согласился человек.
Его карандаш качнулся в сторону онемевшего от ужаса Скуратова.
Что-то треснуло, словно вспышка в фотографическом аппарате, и мгновенно уменьшившийся и округлившийся Скуратов оказался лежащим на листе бумаги. Он стал похож на тёмную виноградину с миниатюрным личиком и выпученными от ужаса глазками.
– Ох, как ты умеешь, уважаемый! – воскликнул Многожён.
Никто больше не держал его верёвку, и Многожён Шавкатович барахтался, упираясь спиной в горячий и влажный потолок. Сначала стало приятно его спине, а затем и всему его телу, и он заурчал.
Человек положил на Скуратова большой палец, придержал немного, наблюдая, как Альберт Викторович смешно кривит личико и моргает, а потом решительно и с наслаждением раздавил.
Послышался удаляющийся писк. Личико Скуратова исчезло. Сок брызнул на лист и начал впитываться, светлея, и уже через секунду ничего не осталось на бумаге. Осталась, правда, какая-то жёлтая помятость, но и она вскоре исчезла. Человек вытер палец о бумагу.
– Он где? – полюбопытствовал Многожён.
– Далеко, – сказал человек. – Так что же такое МБ?
– Давай я ещё немножко подумаю, а? – спросил Многожён осипшим голосом.
Человек улыбнулся, вставая. По его щекам зазмеились трещины.
– Я русский язык плохо знаю! – закричал Многожён. – Я из Средней Азии, меня начальство прислало.
Глаза человека стали весёлыми и злыми.
– Ой, жалко! – принялся оплакивать себя потерявший всякую надежду Многожён. – Несправедливо! Только начал сильным становиться, и меня уже убивают.
Человек с интересом слушал.
Многожён отпихивался кулаками и пятками от горячего потолка и снова поднимался к нему.
– Ненавижу! – закричал он.
Потолок заухал и забулькал. В его полупрозрачных недрах собирались лупоглазые саламандры, с любопытством разглядывавшие Многожёна.
– Что именно ты ненавидишь, дружок? – спросил человек.
– Всё! – вопил Многожён. – Небо, луну, землю, солнце. Людей, животных всех, даже лярв.
– Я принимаю твою клятву! – торжественно сказал человек. – С повышением.
– Что, не убьёшь меня? – сказал Многожён, не веря своему счастью.
– Нет, – сказал человек.
– А Скуратова почему? – спросил Многожён, тяжело дыша.
– Так ведь он был не нужен, – объяснил человек, хватая свисающую верёвку и подтягивая Многожёна к себе.
«Действительно, – с облегчением осознал Многожён, – Скуратов был не нужен! Всё становилось понятным».
– Ты – другое дело, – говорил человек. – Ты у меня станешь правителем, маленьким богом, очень важным и толстым, как ты и хотел, и все тебя будут бояться. Люди и твари встанут в очередь, чтобы лизать твои ноги. Остальных людей в Уре мы постепенно перебьём. Например, эту идиотку Наину Генриховну и весь её утомительный гарнизон. Совсем скоро она не оправдает наших надежд. Уже не оправдала.
Человек тянул за верёвку, делаясь всё страшнее и прекраснее. Многожён приближался к нему и умирал от восторга.
– Здесь я – Хозяин! – гремел человек, корёжась и впадая в экстаз.
Сквозь чёрные морщины на его лице прорвалось жидкое пламя, разбросавшее по углам хищные горбатые тени.
Потолок зашевелился и застонал от жара, но пламя не обжигало Многожёна, напротив, его плоть впитывала тепло, и он распухал, жадно вбирая в себя новое пространство. Хохочущее пламя окружило их, стало плотным, их обоих затрясло от наслаждения, и они завопили дурными голосами.
